Заросли бешено мчались навстречу, ослепляли, цепляли, выбивали из сёдел, сводили лошадей с ума, заставляли упускать беззащитные спины врагов, терять оружие и попусту тратить стрелы.
И вдруг они оборвались молодым, по колено, ельником, с которого начиналось просторное поле, ровно обрамлённое лесом, удлинённое, словно просека, оставленная богами.
– Стой! Назад! Все сюда! Стребляне! Храни нас Даждьбог! Стой! Видать, животы положим тут! – Отряд бурундеев закружился водоворотом, в которые врезались без разбору отставшие пешцы и ошалелые беглецы-стребляне.
Поле от опушки резко понижалось, и, только протолкавшись через перемешивающихся воинов, Рагдай услышал и увидел его.
Стребляне.
Они стояли друг против друга длинными неровными линиями.
В несколько рядов.
Рагдай потрясённо выпустил узду, позволив коню своевольно взбрыкивать; он сильно зажмурился и снова распахнул глаза, не мерещатся ли ему боевые отряды родов Дорогобужа, Буйце, Меженца, Старослава, Просуни и даже далёкого Изяславья.
– Это что тут? Праздник какой? Гулянье по случаю Елима? – пробрались к кудеснику Вишена и Эйнар.
– Тут почти вся Тёмная Земля, почитай, все северные стребляне, – почти зачарованно ответил Рагдай. – Одно скажу: среди толпы справа я вижу Орю, слева вижу Претича с братом. О боги, как я не хотел, чтоб так всё окончилось. Боюсь, Перун примет сегодня много жертв.
– Кажется, мы попали в неудачный день в неудачное место, – согласился Эйнар.
За рядами противостоящих друг другу воинов с обеих сторон беспорядочно громоздились повозки, вперемежку с волами, лошадьми, козами.
Толпились, сидели, успокаивали детей и подбадривали стариков женщины: матери, жёны, сестры, дочери и рабыни. Их высокие голоса, звенящие восклицания порой заглушали, прорывались сквозь тяжёлый гул брани и оскорблений, висевших между ратями.
Оба войска вздрагивали, то в неестественном зловещем хохоте, то задыхаясь от бешенства, колыхаясь косматыми одеяниями из шкур, головными уборами из волчьих, лисьих, рысиных голов, поблёскивали щетиной острог, копий, рогатин, совней, топоров, булав, кистеней, мечей, ножей, занесённых для броска сулиц, оттянутых к груди стрел.
То там, то здесь надсадно и призывно трубил рог, визжала новая живая тварь, убиваемая для Перуна в обмен на победу.
Оба войска уже начали сближение, едва уловимое, почти незаметное для глаза, но ощутимое даже кожей.
– Как скоро они снова скатались в союзы, не прошло и лета после резни у Просуни, – сказал Рагдаю Верник и запнулся на полуслове, увидев, что кудесник, снова овладев конём, двинул его прямо в промежуток между ратями, уже пускающими первые стрелы, в ту сторону, где на далёком конце поля виднелись нагромождения Волзева капища.
– О боги, да он умом ослабел! – дурным голосом воскликнул Швиба, чувствуя, как ледяным обволакивает сердце. – Куда!
Верник и Искусеви, не раздумывая, тронули коней вслед за кудесником.
На мгновение замешкавшись, ошалело озираясь, за ними последовали Эйнар и Вишена.
До ближайшего стреблянина, тщедушного, почти мальчика с кистенём-гирькой, закинутой за спину, было не более полутора сотен шагов. Этот безусый стреблянин уже изумлённо открыл рот, таращась на возникшую как видение дружину в однотипных клыкастых шапках, всадников, отливающих солнечными бликами брони и клинков, под длинным, узким стягом с изображением Ярилы с лучами-змеями.
– За ним! – отчаянно крикнул Швиба своим воинам, и ему показалось, что всё поле обернулось на его крик.
Рагдай, окружённый своими соратниками и догнавшими и взявшими его в кольцо бурундеями, медленно ехал в гнетущей тишине.
Позвякивала упряжь, шуршал под копытами бурьян, трещал на ветру стяг Водополка.
Где-то за Волзевым капищем ревел лось и ветер доносил голодное тявканье волков.
– Это Рагдай с бурундеями! – ткнул в них пальцем безусый стреблянин с кистенём, когда молчаливая процессия поравнялась с ним.
– Рагдай… Бурундеи… Рагдай! – эхом отозвалось над обоими стреблянскими ратями; их сближение остановилось, некоторые воины сели на землю, готовясь, видимо, к длительному ожиданию, другие, посланные главами родов, начали пробиваться к обозам, за брагой и мясом, чтоб прямо в строю утолить нервный голод, кто-то все ещё пускал стрелы, бесполезно тюкающие в подставленные щиты.
– Ты что, кудесник, мухоморов объелся? Что творишь-то? – зашипел Швиба, с ужасом представляя себе, как Рагдай останавливается прямо посреди поля и начинает увещевать уже разгорячившихся стреблян. – Когда нас перережут, сокровища Матери Матерей достанутся этим кровожадным тварям! Клянусь Велесом, боги не простят нам этого в своем замогильном мире!
Рагдай с непонятной грустью взглянул в круглые глазницы стальной личины, скрывающей бледное лицо вирника, и не ответил ничего.
В центре поля, между ратями стреблян он не остановился, а, проехав его насквозь, встал у самого капища.
– Ты видел, как они все на нас смотрели? У меня даже конь спотыкался, клянусь Одином! – наклонился к Вишене Эйнар. – Отважен. Отважен наш Рагдай! Берсерк.