Я взял кофеварку, заправил ее и, поставив на плиту, зажег газ под конфоркой. Свистящая тяга процесса заварки, резкие испарения кофейного аромата некоторым образом успокоили меня, помогли прояснить мысли – всегда помогали.
Итак, куда Клодетт могла отправиться?
Я окинул взглядом комнату, внимательно приглядевшись к диванам, печке, стоящим друг против друга креслам, к столу с канделябрами, к коллекции антикварных зеркал, к фотографиям детей в разные годы их жизни, к длинным потертым шелковым шторам в китайском стиле, с бесконечно повторяющейся сценой моста и пагод, где множество одинаковых на вид женщин с множеством одинаковых зонтиков ожидали множество одинаковых в конусовидных шляпах мужчин, которые по неведомым причинам прятались в зарослях бамбука. Кэлвин немного поработал с вышивкой в нижней части штор: большинство женщин лишилось зонтов, сильно пострадало бамбуковое прикрытие мужчин.
Когда я впервые попал в эту комнату, она выглядела совершенно иначе. Эти шторы еще пылились в каком-то парижском винтажном магазине, ожидая зоркого взгляда Паскалин, звезды еще не заняли свои места в потолочных созвездиях, а краска на стенах, вместо живой синевы, была испачканной и блеклой от пятен плесени, которые только недавно удалось окончательно вывести. В течение восемнадцати месяцев весь этот дом обживали только Клодетт и Ари. Ремонтная бригада трудилась здесь после покупки дома и до их переезда сюда, однако строители наезжали периодически, нерегулярно. Крышу починили, защитив дом от превратностей непогоды, но весь верхний этаж оставался практически непригодным для жилья, оставались еще провалы в полах, а подполье дома еще выставляло напоказ все свои тайны.
Они с Ари тогда жили в этой более-менее приемлемой комнате. В свой первый приезд я увидел здесь печку, стол, своего рода временную кухню и две железные кровати, придвинутые поближе к камину. Вся их здешняя жизнь, их предельно съежившийся мир предстали передо мной, и, честно говоря, я был ошеломлен. Я не ожидал, что она может жить в таких условиях, в загнивающем, заброшенном строении, напоминавшем скорее строительную площадку. Правда, тогда я познакомился с ней совсем недавно, но когда я приехал в этот дом с такими кроватями, грязными стенами и общим состоянием жилья, то увидел вдруг не смелую и интригующую женщину, сбежавшую от славы и решившую устроить новую жизнь. Я увидел женщину, сходящую с ума от одиночества и мании преследования, увидел ребенка, так травмированного событиями прошлого, что он едва мог говорить.
Только через неделю или даже две она решилась позволить мне подняться по этой дороге и переступить через порог. Вопреки любым здравым рассуждениям, я оказался в тот дождливый день на том самом перекрестке, одной рукой крутя руль, а другой – держа листок с указаниями, написанными для меня миссис Спиллейн подтекавшей шариковой ручкой. Я даже толком не понимал, почему ввязался в эту авантюру. Наверное, из любопытства. Я частенько принимал решения, основываясь на выборе более интересного пути, и в то самое утро, поедая на завтрак резиноподобную яичницу миссис Спиллейн, я взвесил возможные варианты: улететь обратно в Штаты или задержаться ради свидания с бывшей кинозвездой, избравшей новую, отшельническую жизнь.
Выбор безоговорочно очевиден.
Это было похоже на перепутье с иллюстрации в книге сказок. Расстилающиеся зеленые поля со всех сторон окаймляли стены сухой кладки, а перед ними покосившийся ветхий указательный столб, и – в лучшем случае – на нем изображен крест. Вам приходилось слышать о чем-то более буквальном для изображения перепутья? Натурально, за этой дорогой маячил дремучий темный лес. А в побеленной нише стены устроен один из тех популярных по всей Ирландии маленьких алтарей с размытым дождями образом Богоматери, с давно угасшей свечой в стеклянной лампадке и многочисленными приношениями, оставленными с надеждой, благочестием или от безысходности.
На том перепутье я и увидел ее. Машина стояла на краю дороги, слегка съехав колесами на обочину. Они с Ари, как ни странно, сидели на крыше. Я даже протер затуманенное ветровое стекло, чтобы убедиться, не обманывает ли меня зрение. Да, они торчали на крыше автомобиля, скрывая лица под капюшонами курток, у каждого в руках по биноклю, направленному в небо, и они, очевидно, не замечали серой пелены сеявшегося дождя.
– В общем, должно быть, я нашел верный путь, – крикнул я им из машины.
– Ш-ш-ш, – с таким словом она впервые обратилась ко мне.
(Хотя, можно ли его, фактически, назвать словом? Сомневаюсь. Точнее сказать, звуком. Ее первый звук, обращенный ко мне.)
– Что вы там разглядываете? – понизив голос, спросил я.
– Двух ястребов и сарыча, – ответила она, не взглянув в мою сторону.
Я уставился в небо. И не смог увидеть ничего, кроме свинцовой опушки кучевых облаков и дождевых капель, колющих мне глаза. Однако я все-таки разглядел малюсенький черный силуэт или два силуэта, неподвижно зависших в этом беспорядочном небесном потопе.