Как раз в то время, когда клиническая отстраненность все больше закреплялась в медицинской практике, врачи получали от своих руководителей социальные сигналы о важности приобретения разных предметов. В течение второй половины XIX века такие занятия, как коллекционирование редких книг, глубоко укоренились в умах людей – собирать их значило быть представителем класса врачей в Америке.
Со своей стороны, юный Джозеф Лейди, казалось, не стремился напускать на себя джентльменский вид. Коллеги описывали его как «лишенного амбиций» человека, который, казалось, «искал должности не ради отличия, которое они могли бы принести ему, а только ради возможности, которую могли бы предоставить для продолжения научных исследований». Родственники вспоминали, что его «нежная, отзывчивая и эмоциональная натура была такова, что он не мог видеть боли или страдания ни у человека, ни у животного. Эти качества никогда не покидали его, наоборот, усиливались с возрастом». По словам биографа Леонарда Уоррена, «в шкафу этого загадочного человека не было скелетов».
Несмотря на свои научные таланты, Лейди никогда не чувствовал себя комфортно в качестве практикующего врача. Будучи подростком, он наблюдал за вскрытиями в Филадельфийской школе анатомии и «испытывал такое отвращение к секционному залу, – вспоминал он, – что, проведя там первые полдня, я ушел и не мог заставить себя вернуться туда в течение последующих шести недель, а избавиться от чувства меланхолии смог только спустя год». Со временем он нашел в себе силы прийти туда и вскоре стал весьма искусным профессионалом: его вскрытия и он сам впечатляли гораздо более опытных специалистов способностью выделять неясные анатомические структуры.
В то время как ему становилось все комфортнее работать с мертвыми, живые люди ставили Лейди в тупик. Легенда гласит, что, когда первый пациент подошел к воротам его филадельфийского домашнего офиса, врач запаниковал, запер дверь и спрятался. Лейди понимал, что у него не было необходимых манер, чтобы общаться с больными, поэтому бросил частную практику, как только смог. Вместо этого он проявил себя как лидер в бурно развивающейся области палеонтологии и продолжал препарировать мертвых, чтобы заработать на жизнь в качестве прозектора. Он не только был востребован в этом качестве, а затем как профессор, но и работал в Филадельфийской коронерской службе, помогая с помощью своих навыков раскрывать некоторые преступления – первые убийства, раскрытые благодаря применению судебно-медицинских методов. Вооружившись микроскопом и скальпелем, Лейди работал с человеческим телом с новой, детальной и абстрактной точки зрения.
Во второй половине XIX века коллекционировать редкие книги значило быть представителем класса врачей в Америке.
Несмотря на первое дурное впечатление, он вскоре почувствовал себя в секционном зале как дома. Еще в 1850-х годах любой, кто входил в медицинский корпус Пенсильванского университета на Девятой улице, возможно, мог пройти мимо коллеги Лейди Фреда Шафхирта, препарирующего рептилий, попивая шнапс и весело распевая немецкие патриотические песни. Настроение, вероятно, значительно изменилось бы, если бы этот посетитель прошел в соседнюю комнату, где сдержанный Лейди проводил вскрытие вместе с ассистентом Бобом Нэшем. Врач лечил его от перелома бедра в больнице и, думая, что выдающиеся рост и сила мужчины могут пригодиться в секционном зале, нанял его в качестве помощника. Верный сподвижник и опытный прозектор, Нэш держал свою грубость при себе и помогал начальнику делать запросы на анатомические препараты, которые тот получал со всего мира.
На том же этаже Лейди курировал анатомический музей, который наполнил своими лучшими препаратами патологической и нормальной анатомии. Ученый достиг всего этого в самом начале карьеры. Ему был 31 год, когда он впервые стал преподавателем. На первой лекции он описал анатомию человека как неотъемлемую часть сравнительной анатомии. Человеческий организм, по мнению Лейди, заслуживал не большего внимания, чем тело животных, – это был вольнодумный взгляд, который в тот момент начал завоевывать признание: это было время Дарвина.