До этой даты у Рузвельта были основания смотреть в будущее с оптимизмом, верить в достаточность для него обычного политического процесса, в возможность «бескровно» выбить у Тафта руководство республиканской партией. В ходе первичных выборов за него голосовали 1 миллион 157 тысяч человек, в то время как за Тафта ― всего 762 тысячи. У Рузвельта были преимущества атакующей стороны. Накануне открытия конвента в забитом до отказа чикагском «Аудиториуме» он провозгласил: «Завтра мы сомкнем ряды во имя протеста против преступления, представляющего собой предательство народа и узурпацию его суверенитета безответственными политическими боссами, инспирированное злостным влиянием денежных привилегий... Мы сражаемся в честной борьбе за благо человечества... на стороне Бога».
Если и был человек, которого не увлекли эти слова, то им оказался сенатор Р. Лафолет. Он с горечью чувствовал, что его самого и его сторонников Рузвельт использовал для расчистки дороги, чтобы с триумфом пойти по ней. Лафолет не желал быть использованным еще раз и категорически запретил своим сторонникам поддерживать Рузвельта. Так центр и «левое» крыло оказались в Чикаго ослабленными перед лицом всегда более организованных правых сил.
Шумный конвент походил на спектакль, где актерами были все. Из разных углов доносились крики обвинений и оскорблений. Сторонники Рузвельта устроили в честь своего вождя сорокапятиминутную овацию. Это не помешало при первом же голосовании избрать Тафта кандидатом от республиканской партии на следующий срок 561 голосом. Рузвельту оставалось либо смириться с поражением, либо «хлопнуть дверью», и он предпочел второе. «С меня достаточно, ― заявил он. ― Если вы забаллотировали настоящее и законное большинство, оно должно организоваться. Я предстал перед народом и я победил. Теперь остается узнать, является ли республиканская партия «партией простого народа» (слова А. Линкольна. ―
У многих делегатов съезда было чувство, что свершилась едва ли не национальная революция, а ведь на самом деле все обстояло не так уж красиво. Рузвельт в молчании шагал по номеру Конгресс-отеля, размышляя, какой бы суммы ему хватило для реальной борьбы. Как вспоминает очевидец А. Пинчот, дело во многом повернуло решение двух шептавшихся в углу миллионеров ― Фрэнка Манзи и Джорджа Перкинса. Перехватив Рузвельта на середине комнаты, они положили руки ему на плечи. Теперь можно было организовать свою партию. Название ей было готово ― прогрессивная партия. Ее идейную платформу образовали требования, от которых в ужасе отшатнулись консерваторы, но которые привлекли мелкобуржуазные круги и «разгребателей грязи». Она включала в себя такие пункты, как облегчение процедуры принятия поправок к конституции, налог на наследство, подоходный налог, социальное обеспечение для женщин и детей, трудовая компенсация рабочим, уменьшение власти судов в случае рабочих конфликтов, страхование здоровья на промышленных предприятиях, право голосования для женщин, создание сети речных каналов внутри страны.
Еще десять лет назад подобная программа считалась бы ультра радикальной, но к 1912 году американский капитализм стал более гибким, пошел на ряд уступок и реформ ради сохранения социального строя. Поэтому требования прогрессивной партии не были оригинальны. Радикальную их часть с большей последовательностью пропагандировали социалисты во главе со своим лидером, кандидатом в президенты Юджином Дебсом. Умеренно-реформистские взгляды разделяла более страшная для прогрессистов сила ― демократическая партия. Рузвельт надеялся, что демократы, собравшиеся в Балтиморе через неделю после республиканцев, выберут кого-то из «старой гвардии». Тогда все надежды тех, кто рассчитывает изменить обстановку в стране, будут связаны с прогрессивной партией. Действительно, борьба на демократическом конвенте развернулась жестокая. Но в сорок шестом голосовании верх взял самый «неудобный» для Рузвельта кандидат ― апостол либерально-буржуазной Америки Вудро Вильсон.