Читаем Трактат о лущении фасоли полностью

— Или вон та, посмотрите. По берегу идет. Даже смотрит в нашу сторону. Это — единственное, что меня еще удерживает, несмотря на все неудобства. Потому что здесь вы ее берете у самой природы. А взять у природы — не то же самое, что с улицы или из кафе. Эх, природа, природа... И самого скрюченного выпрямит. Чего она там бродит, интересно? О, ложится. Загорать будет. Часами может лежать на солнце. Лето только началось, а она уже черная, как негритянка. Хотя если честно, я не очень люблю таких загорелых. Зато с ними намного проще. Что они, зря мучились, на солнце лежали? И уж конечно, мучились не для своих баранов — законных супругов. Тех заставляют животы подтягивать на лодках, на байдарках. И то сказать, сколько можно с таким, законным? Год-два и — прощай, верность. К счастью, мир отказался от всех этих предрассудков, обычаев, привычек. Человек сегодня уже неспособен на длительные отношения. Все за чем-то гонятся, к чему-то стремятся, и ближний — все равно что кандалы на ногах. Разговаривать уже неохота, а здесь приходится. Не о чем, а приходится. Конечно, случаются браки до гробовой доски. Но это уже — диковинка. Еще немного — и к таким супругам будут экскурсии водить, как в замки, соборы, музеи. Супружество, по правде говоря, стало обществом с ограниченной ответственностью. Развалится — организуют новое. Так оно и крутится, лишь бы как-нибудь, лишь бы дальше, лишь бы до конца. Ни черта не стоит эта наша жизнь, так я вам скажу. Все наши сны, мечты, надежды. — Вдруг глаза его заблестели. — О, глядите. Приехала. Ну, та соседка, что я говорил. Посмотрите на нее в купальнике. Глаз не отвести. Иногда топлес загорает. А как же, и сюда докатилось. Почему бы и нет? В таких делах не существует ни границ, ни языков, ни всяких там фиглей-миглей. Надо будет ее как-нибудь на лодке покататься пригласить. Может, представится случай. Ну да, мы здороваемся. Но что-то меня удерживает, не могу себя перебороть. Кажется, вот-вот — но вся смелость неизвестно куда девается. Может, для начала лучше бы ее ежевику пригласить пособирать? Наверное, уже поспела. Пойду в следующее воскресенье в лес, посмотрю. Только она может не захотеть, ежевика же колется. Жаль, земляника уже сошла. Только это меня здесь и держит. Вот сами скажите, что на самом деле человек имеет от жизни? За все эти заботы, усилия, бессонные ночи, горести? А если прибавить еще и болезни, и другие несчастья — что в результате? Посидели бы денек в моей лавке. Сувенирной. Ха! Лавку тоже продам к чертям собачьим!

Он пригубил пива. Глаза, что всего секунду назад сверкали, вдруг словно погасли и выцвели. Помолчав мгновение, он таким же погасшим и выцветшим голосом произнес:

— Если бы вы знали, что здесь в свое время случилось. Хотя есть люди, которые умеют жить где угодно.

— Я знаю, пан Роберт, — признался я наконец. Пожалуй, было бы неприлично это скрывать. Тем более что, когда мы сюда ехали, он начал меня в чем-то подозревать: откуда, мол, дорогу знаю?

— Откуда? — В его глазах появился ужас. — Ведь не из моих же писем? Я вам никогда об этом не писал. Никогда.

— Я здесь родился.

— Где здесь?

— Здесь.

— Как здесь? Где здесь?! — Меня поразила горячность, с которой он пытался отрицать этот факт. — Разве что вас тогда здесь не было. Никто тут не уцелел. Никто.

— И тем не менее, как видите, я уцелел, если можно так сказать. В каком-то смысле не только я, но и вы, и все здесь, на берегу водохранилища, все мы уцелели. Все, кто сейчас живет.

— Но тогда, здесь — никто. Никто! — набросился он на меня. — Видите те холмы? Мы там жили во время войны. И однажды, как гром среди ясного неба, известие: деревни жгут. Мать схватила меня за руку, я еще ребенком был, и мы побежали на самый высокий холм. Виноградный он назывался. Там уже стояла толпа народу. Мне мало что было видно, только клубы дыма над лесом. Но старшие все видели. Горящие дома, овины, хлева, обезумевших животных, людей, по которым стреляют. В какой-то момент мать взяла меня на руки, но я все равно ничего, кроме этого дыма, не увидел. Мать опустилась на колени и мне велела, потому что все опустились. Велела плакать, потому что все плакали. А мне захотелось смеяться. У матери ресницы были накрашены, и от слез по лицу побежали темные ручейки. Я не мог удержаться от смеха. На меня стали оборачиваться, кто-то сказал: «Там людей убивают, а он смеется». Мать смутилась. Рывком подняла меня с колен, потянула за собой: «Не оглядывайся». И мы спустились вниз.

— А могилы — вон там. — Он махнул рукой в сторону леса. И, помолчав: — Придется продать. Хотя бы и тому, в рассрочку. Пять, десять или сколько там платежей, какая разница.

Честно говоря, когда вы из домика пана Роберта вышли, я даже подумал — не тот ли вы покупатель. Но тогда вы бы уже должны были выплатить последний взнос. Иначе не смогли бы попасть в домик. Откуда вы могли знать, где ключ? Ключ — только после последнего взноса, из рук в руки, не раньше, так он мне тогда, на террасе, сказал.

Жив, жив. Почему бы ему не быть живым? Кто бы тогда присылал мне деньги за охрану?

Перейти на страницу:

Похожие книги