— Не столь славен я и знатен, чтобы надеть доспехи работы Гофаннона, — отвечал Зорко. — Отдай их Ириалу или любому иному достойному мужу, каких много среди Туаттах.
— Ты получишь то, что просишь, — изрекла королева. — И поспеши, ибо час битвы близок. Пусть Ириал наденет доспехи Гофаннона.
Зорко и его спутник вновь поклонились королеве до земли, и та, сияющая ясно, в белых своих одеждах, прошла мимо них, направляясь к выходу, где ждали кони. Тяжелый меч в посеребренных ножнах был у нее на поясе. Зарево над равниной казалось отсюда, с высоты горы, гораздо большим, и где-то у самого овида Зорко приметил подобие своего детского сна: черная волна, поглощая все, катилась по земле. Только у этой волны были мечи и стрелы.
В длинном, до колен, кольчатом доспехе мелкого плетения, в шлеме, с копьем и щитом, Зорко, вовсе не умеющий этим копьем сражаться, на своей пегой кобыле выглядел нелепо по сравнению с иными воинами, что выходили вместе с королевой на последнюю битву. И плаща у Зорко не было, да и не хотел венн нипочем менять праздничную расшитую рубаху, что взял нарочно для поездки за кожаными ремнями в Глесху, чтобы не ударить лицом в грязь перед тамошними красавицами, ни на какую другую одежу. Черный пес нигде не отставал от хозяина и так и сопровождал Зорко и в покои башни, и на поле битвы.
Впрочем, должно быть, только один Зорко и сознавал нелепость своей одежи и вооружения, зане все остальные конные ратники не выказывали ни тени удивления или насмешки при взгляде на венна.
Воинство королевы Фиал остановилось у моста через трещину, и здесь они впервые увидели прямо перед собою тех, с кем предстояло им схватиться.
На противоположном берегу препоны были трое конных, и вид их не оставлял сомнений в том, откуда они пришли. Один из них подобен был огню, заключенному в чешуйчатую сталь доспехов, раскаленных от жара, и лик его был верхней частью этого пламени, ослепительно белой, и только два огромных ока чернее угля, будто дыры в исподнюю беззвездную ночь, оттеняли эту колдовскую белизну.
Другой был черен, как глыба мрака, как тень от тени, если б таковая могла быть, и так же черен был его доспех, но лик его был суров и прекрасен, а глаза светились золотистым сиянием.
Оба они восседали на исполинских скакунах, более схожих мордой со змеями, какими украшают свои корабли сегваны, чем с конями, но тело коня не было искажено в природе этих существ ни на вершок, напротив, таковым должен был быть настоящий конь. И оба были огромного — полутора саженей — роста, и руки их и впрямь походили на корни тысячелетних дубов.
Третий был человек высокого, но не исполинского роста, сидевший на вороном коне, одетый в сверкающую, будто зеркало, пластинчатую броню. Лет ему было, наверно, столько же, сколько и Геллаху, и длинные седые пряди, выбившиеся из-под шлема, подтверждали эту догадку. Но, по сравнению с мастером, был он и выше, и шире в плечах, и меч у него на поясе был куда больше и тяжелее. Правильное лицо его с тонкими чертами было спокойно, и глубоко посаженные серые глаза глядели ровно, без злобы, ярости и надменности. Крючковатый нос, правда, делал его похожим на хищную птицу-дербника, но никакого ужаса этот воин с худым обветренным лицом и впалыми щеками Зорко не внушал.
— Я пришел, Фиал, — заговорил он, едва королева выехала к мосту, остановившись против этих троих. Голос его был неожиданно звонок, и каждое слово отчетливо раздавалось над пропастью, прежде чем кануть в туман на ее дне. — Некогда Туаттах изгнали меня. Теперь я вернулся за тем, что мне принадлежит. Из дыма пришли племена Туаттах на эту землю и покорили ее. Из пламени вернулся сюда я, башни Туаттах не устояли передо мной, как не устояли горы и холмы перед Туаттах. И я скорблю о тех, кто пал перед Феана На Фаин, ибо участь их могла быть иной.
— Какую участь прочишь ты нам, если отдадим тебе просимое? — спросила королева.
— Буду получать я по вязанке дров, по золотой монете, по три лучших куска от каждой еды с каждого дыма в земле Туаттах. Земля да будет расчищена от холмов и камней, и да будут везде равнины. По три лучших коровы и по три лучших овцы от каждого стада буду получать я каждый год. Ириал будет нести дозор на границах моих владений. Ты же, Фиал, не страшись. Я не буду просить тебя сделаться моей женой. Ты должна будешь уйти в Волшебный Дом и дашь зарок не возвращаться в земли Туаттах, пока я правлю здесь. Послушаешь меня или будешь биться теперь?
Человек, не изменив нимало выражение лица, воздел левую руку, в которой сжимал древко короткого копья, и вдруг молния, черная, будто ночь, будто смола, будто безначальный мрак, ударила в камень, что лежал у ног коня королевы. Камень со стоном раскололся, и обломки его полетели в провал. Стон камня Зорко слышал столь же ясно, как весь разговор королевы с тем, кто стоял против.
— Не трогай камни, тебе ведь известно, что они живые! — гневно сказала Фиал. — И тебе ли не известно, что я не могу уйти в Волшебный Дом? Не будет того, чтобы я дала тебе то, что просишь. Что скажешь на это?