Пришиб ладонью назойливого слепня, норовившего впиться в ляжку, почесался. Подумалось с досадой: не всякую тварь прихлопнешь за паскудство. Взять бы того же Фиска и размазать по стенам его халупы, заваленной краденым и скупленным у забитых простаков по дешёвке. Скудоумный мужлан, думающий только о наживе и видящий в любом товаре лишь кучку рудных осколков. А лучше — груду. Единственная красота, доступная блудливому взгляду дельца, — магическая синева, мерцающая на сколах драгоценной породы. Будь у Фиска такая возможность, так он бы, конечно, денно и нощно мозолил глаза о блеск серебряных и золотых монет, но подлец лишён этой радости навсегда. От всех прочих радостей перепродажная душонка торгаша отказалась добровольно и охотно ещё до каторги с её удручающим безденежьем. Исключая радость вымогательства, цинично называемого торговлей. Да и в том Фиск не очень-то преуспел. Ума не хватает не пялиться на покупателя только как на безмозглого скота, жаждущего спустить с себя семь шкур ради сиюминутной блажи.
Но хватает наглости толковать чаяния и нужды засмотревшегося на товары человека в свою пользу с пророческой настойчивостью. "У меня всё самое лучшее", — воркует пройдоха, учуяв возможность облапошить ближнего. "Подберём что-нибудь для тебя", — снисходительно цедит сквозь зубы, разочаровавшись в наваре, но не отказывая себе в удовольствии исподтишка унизить очередного голодранца.
И Фиск не подавился самодовольством, отрыгивая советы для почтившего визитом жалкий торг призрака.
— Баланс у игрушки так себе, — заявил размякший от деловитого ничегонеделанья перепродавец тоном не то величайшего из бойцов-мечников, не то мастера-оружейника, работающего исключительно на коронованных особ. — Дамская зубочистка...
И осёкся.
— Я знаю, что мне по руке, — напомнил Уистлер зарвавшемуся торговцу.
Фиск смерил упрямого клиента взором мудреца, сожалеющего о необходимости перешагивать обнаруженные на пути к великой цели нечистоты.
— Веер тебе по руке. Или букетик.