Жена впустила их. Внутри чувствовался едва уловимый запах каленого металла, хотя окна были открыты настежь. Видно решетки для воздуха прятались внутри дома. Женаотвернула шкуру и подняла люк. В подполье сидел Фогур, он притаился с раскаленной железкой в руке.
— Говорят, тебя знают, — крикнула ему вниз жена.
Фогур поднял на Писаря один из своих великолепных огромных арбалетов. Писарь примирительно показал пустые руки.
— Я приходил сюда с капитаном Аргом, вы должны меня вспомнить.
— Да, я тебя помню, видно ваше семейство не оставит меня в покое.
— Почему вы прячетесь? — спросил Писарь.
— Потому что не хочу делать оружие для войны между братьями. Я знаменитый мастер, и корона не понимает, что мне противно будет делать грубые куски стали, которыми одна часть народа будет рубить другую. А главное не платят кузнецам.
— И вы хотите продолжать жить здесь и трястись от каждого шороха? Не думали покинуть Гаану?
— Каждый житель столицы недоволен работой, новыми правилами, количеством еды. Но сейчас Гаана самое безопасное место во всем королевстве. Хотя кузнецам приходится очень тяжко.
— Есть еще вольный город. Войне просто незачем идти туда. Там ничего ценного, кроме свободных людей и неприступной крепости. Зато там каждый делает что хочет.
— Из Гааны не выберешься просто так. Эта ветвь катакомб, — показал Фогур на дверь — ведет в море. Даже если чудом выплывем, а у меня жена, если помнишь. Потом нас схватят и отправят не ковать мечи, а умирать с ними в руках.
— Но если у тебя есть золото, дорога не покажется такой трудной, — сказал Писарь.
— Тем у кого столько золота, нет надобности покидать Гаану. Ты, как и твой отец когда-то, приходишь в мой дом, и хочешь меня подбить на какое-то дело. Прежде чем рассказать, решаешь убедить меня, что мне что-то нужно. Узнаю кровь. Рассказывай, чего хочешь.
— Мы хотим украсть много золота, и думаем, как бы не вызвать потом подозрений.
— И как я вам должен помочь?
— Вы меняли капитану Аргу зубы на золотые, скажите, долго ли сделать зуб?
— Долго. Нужно сделать слепок старых, подгадать так, чтобы не мешали, купить у черного торговца сок терновника, чтобы золото срослось с костью.
— А если сделать средний зуб, ничейный, просто какой-нибудь зуб?
— Хах! Да таких можно наклепать сколько хочешь.
— Мы принесем много золота, прямо к этой двери, а ты сделаешь из него зубы. Получим все поровну. Мы знаем людей, которые знают проход через катакомбы. Сможешь вывезти семью в вольный город.
— Никуда я не уеду отсюда. Но от золота не откажусь, много там будет?
— С меня весу, треть твоя.
— По рукам, сынок! — засмеялся Фогур. — Твой отец никогда меня не подводил, теперь посмотрим на сына.
— Еще одно, нам нужны будут твои арбалеты. Стрелы потолще и с большими крюками.
— Залезть на высоту хотите? Будет, есть у меня такие.
Писарь протянул ему кольцо.
— Сделай сразу зуб или два, сколько выйдет. Понадобятся для дела.
Фогур тяжело поворчал, мол, жалко красивую поделку на зубы переводить, но когда Писарь безжалостно напоказ погнул кольцо, смирился и взялся за работу.
Черный сахар
Следующей ночью с парой зубов в кармане Писарь шел за Талли по Гаане. Мальчишка как настоящий крот, рыл проходы в плотной застройке, находил пути там, где их быть не должно. Поначалу Писарь еле поспевал за ним, но чем глубже они заходили в Гнилье, тем осторожнее становился Талли. Мысль глянуть за угол, прежде чем повернуть, постепенно превратилась в ритуал, вроде как нюхают эль перед глотком. Большой дугой они обогнули высокий дом, где Писаря чуть не схватили, и приблизились к маленькой хижине. Она почему-то не обросла деревянными полипами за долгое время. Дверь отпер остроклювый старик, он походил на бойцовского петуха, которому выдрали перья с половины головы. Волна редких волос вялым гребнем падала набок. Старик ткнул когтем в Талли.
— Мальцам нельзя.
— Эй, я к Манхару по делу. Привел покупателя. — Талли нагло схватился за палец старика, и повернул его на Писаря.
— Сам дойдет. Мальчишка из твоего кармана получит, дурень. Двигай сам.
— Полагаю, будет честно и мальчику получить свое. Мы пойдем вместе.
— Полагает он. Полагаю!
Старик пропустил их, но дверь захлопнул со злобой на сословие всех, кто говорит «полагаю».