Сам участок границы Веронской империи с альтами расположился не с севера, где мне довелось провести пять лет своей жизни, а с восточной стороны. В этих местах граница носила при ближайшем рассмотрении крайне условное протяжение, чётко видимое лишь на бумажных картах. На самом деле здесь властвовали не веронцы и даже не альты, а безраздельно правил бескрайний лес. Наши форты терялись в его громаде одинокими сиротливыми зубами, окружая себя небольшими по меркам леса проплешинами, да и располагались они гораздо реже, чем на севере. Что бы ни говорили про альт, но угрозы с их стороны Император почему-то не ждал. Об этом наглядно свидетельствовал и характер службы местных гарнизонов: ни о какой постоянной готовности пойти на смерть не могло быть и речи в виду отсутствия реального осязаемого врага. Местные пограничники просто патрулировали территорию, контролировали пару торговых трактов, связывающих города альт с веронскими обжитыми территориями, да тихо бесились от безделья. Поэтому на восточный рубеж отправляли либо совсем уж негодных бойцов, либо бойцов, нуждающихся в отдыхе после серьёзных ранений. Бывали, конечно, и исключения, которые, впрочем, лишь подтверждали общее правило.
И вот теперь, после недели пути, я, наконец, увидел свою цель.
Всю дорогу я старался держаться подальше от людей, не желая общаться по мелочам, нацелившись провести свой отпуск в уединении. Даже когда спал практически под самыми стенами фортов, предпочитал скрываться от настойчивого внимания патрулей. Конечно, подобное поведение требовало «дозорного» образа жизни, который гвардейцы вели в дальних дозорах, питаясь подножным кормом или дичью и засыпая на голой земле, но особого дискомфорта я при этом не испытывал. Еды вокруг хватало, да и сам по себе сон на земле был для меня привычен, причём настолько, что я мог обходиться вообще без подстилки, хотя этого по понятным причинам и не любил. Хорошая подстилка дарит поистине королевский комфорт, выигрывая не только у сна на голой земле, но и у сна на казарменной кровати.
Всю дорогу я не спешил расслабляться: отпуск отпуском, однако орки и прочие неприятности не будут разбираться, на службе я или нет. Уверен, что даже найденная в кармане остывающего трупа подорожная не вызовет у этих существ и тени сожаления о совершённом убийстве находящегося не при исполнении гвардейца. Теперь же у меня появился уникальный шанс немного расслабиться.
Окинув своё состояние внутренним взором, я вынужден был признать, что оно ничем не отличается от привычного. Никаким чувством покоя или даже намёком на расслабленность и не пахло. Возможно, это чувство придёт позже, когда я убью первого лесного обитателя и буду сидеть у костра, поедая свежее мясо и умиротворённо запивая его хорошим вином из фляги. На грани же сознания сновала предательская мысль, что я просто не способен расслабиться в силу многолетней дрессировки сначала опытными наставниками, а последние годы — реальной опасностью. Не то, чтобы мне надоело это чувство натянутой жилы, просто в глубине души мне всегда хотелось попробовать пожить, как нормальные люди. Нет, я вовсе не собирался делать это новое для меня состояние образом жизни, но просто хотел почувствовать, ради чего живут другие. Те, у кого нет гипертрофированного чувства долга, кто не привык постоянно быть на стороже и убивать, как дышать. Так жило большинство, ради которого я, собственно, и жил, ради которого терпел лишения, рисковал, убивал. Моя задача была — уберечь моих соотечественников от любого проявления врага, но в чём была задача этих самых соотечественников, я просто не знал. Вернее, не так. Теоретически, по рассказам обывателей и сослуживцев, я имел некоторую картину жизни в империи, знал мотивы различных категорий людей, слышал о семейном счастье, радости отцовства и материнства, радости заниматься любимым делом, создавать шедевры; строить дома и целые города. При этом я не был и наивным юнцом, зная о подлости и коварстве людей, о том, что они стараются улучшить своё положение за счёт соотечественников. Знал о грызне за власть влиятельнейших родов империи, о преступности в больших городах. Но обо всём об этом я только знал. Жизненный опыт ясно говорил, что только знать мало, нужно ещё и прочувствовать, познать на своей собственной шкуре, чтобы понимать. Так, рядовому обывателю сложно оценить образ жизни пограничника и воина вообще, даже если он смутно знает кое-что о нём.