Монументальный «ГУЛАГ» американского историка Энн Эпплбаум – одно из главных исследований по истории России XX века, и то, что по-русски оно выходит только сейчас, через двенадцать лет после публикации в Америке (и, соответственно, присуждения ей Пулитцеровской премии), – результат какой-то труднообъяснимой невнимательности российских издателей. Однако – и это хорошая новость – отсутствие спешки позволило взяться за ее перевод великолепному Леониду Мотылеву, благодаря чему книга Эпплбаум выглядит так, как будто изначально писалась по-русски.
Впрочем, ни одна книга, написанная о ГУЛАГе в нашей стране, не могла бы, пожалуй, обладать той целительной академичной прохладой, которую практикует американская исследовательница. Ее работа – это образец спокойного и трезвого взгляда туда, куда у нас смотреть побаиваются (а уж если смотрят, то с каким-то темным инфернальным восторгом или ужасом, равно исключающими возможность осмысления и анализа). Первая часть – рассказ об институциональном оформлении ГУЛАГа в двадцатые и тридцатые годы. Вторая – своеобразная энциклопедия «быта и нравов» ГУЛАГа – от описания процедуры ареста до смерти заключенного и сопряженных с этим формальностей. И, наконец, третья часть книги – это рассказ о «звездной» эпохе лагерной системы в СССР (Эпплбаум придерживается той точки зрения, что пика своего развития тюремное ведомство достигло к началу пятидесятых годов, а вовсе не к концу тридцатых, как принято было считать раньше), а также о ГУЛАГе после Сталина – вплоть до восьмидесятых годов прошлого века.
Подробное, бесконечно информативное и добросовестное (около тридцати записанных самим автором интервью, двадцать страниц библиографии и из них едва ли не четверть – перечень архивных фондов), исследование Эпплбаум поначалу вызывает некоторую оторопь своей эмоциональной сдержанностью. Как, как может она так спокойно описывать гибель тысяч людей от тифа в соловецком лесу или страшные мучения, которым родившиеся в лагере младенцы подвергались в так называемых «детских зонах»? Ну, конечно же, она американка, у нее – в отличие от нашего Солженицына – там не болит, это не ее горе, не ее история…
Однако по мере чтения замечаешь, что сдержанность Эпплбаум – обманчивая, и под тонкой ледяной корочкой бурлит ужас, сострадание, отвращение, страх – словом, все те нормальные, здоровые эмоции, которые не могут не сопутствовать работе с подобным материалом (они прорываются в эпиграфах, в примечаниях, в скупых авторских ремарках к статистическим данным). Именно эти эмоции парадоксальным образом и заставляют исследовательницу не отвести глаза, не закуклиться в коконе отрицания и даже не разразиться кликушескими проклятьями, но вместо этого по крупице, по слову, с тщательностью, едва не переходящей в занудство, восстанавливать эту чудовищную реальность, спасая ее тем самым от забвения. Подобно героине рассказа Рюноскэ Акутагава «Носовой платок», Эпплбаум предпочитает сохранять внешнюю сосредоточенную отстраненность и эффективность, под крышкой стола разрывая в клочья полотняный платок для того, чтобы дать выход своим чувствам. Очень нероссийский подход к работе с травмой, но, похоже, весьма продуктивный – во всяком случае, книга получилась великолепная и очень нужная.
Тим Милн
Ким Филби. Неизвестная история супершпиона КГБ
Оставим чудовищный заголовок на совести издателя: в действительности книга Тима Милна, офицера и джентльмена, – это не запоздалая попытка нажиться на сенсации полувековой давности, но искренние, немного сентиментальные и необыкновенно обаятельные воспоминания о сорока годах настоящей мужской дружбы, закончившейся самым оскорбительным способом. Более бескорыстную книгу вообще трудно себе представить: разведчик Милн не надеялся увидеть ее напечатанной (британская Ми-5 не поощряет публичные откровения своих бывших сотрудников, особенно на такие болезненные темы), и писал, что называется, «в стол» – с целью не столько прославиться, сколько выговориться. Как результат, книга увидела свет лишь через четыре года после смерти автора (Милн прожил исключительно долгую жизнь и умер в 2010 году в возрасте 97 лет).