Водитель обернулся. Его щекастая физиономия выражала величайшую степень изумления. Точно так же он отреагировал бы на появление мамонта, выскочившего из полупрозрачного эстонского леска.
– I am sorry, – прохрипел Бондарь, прежде чем с разбегу боднуть водителя под дых. Пока тот падал, он успел поддеть его нижнюю челюсть кулаком, а напоследок добавил ногой, пробив по голове, как по мячу, приземлившемуся на футбольном поле.
Жалобно вскрикнув, водитель вцепился в его штанину. Бондарь поморщился и замахнулся свободной ногой еще раз. Этим ударом была поставлена последняя точка короткой драмы – каблуком, в районе дернувшегося кадыка противника.
Бондарь едва успел отскочить от потока желтой блевотины, хлынувшей из глотки водителя. Мигом вскарабкавшись в кабину, он взялся за ключ зажигания и включил двигатель. Четырехсотсильный мотор взревел, многотонная махина пушинкой сорвалась с площадки и, лихо развернувшись, помчалась на север.
Вороны, взлетевшие в небо, еще долго оглашали округу истошным карканьем, провожая грузовик алчными взглядами. Ярко-красная кабина «Вольво» сверкала в лучах утреннего солнца. Постепенно уменьшаясь, она превращалась в кровяную каплю, ползущую по серой ленте за горизонт. Вороны жалели, что не могут попасть туда, где в конечном итоге окажется эта капля. Они жаждали крови. Сколько бы ее ни проливалось на этой земле, а воронам все равно было мало. Как, впрочем, и людям.
Глава 29
На чертовом колесе
Разумеется, Вера корила себя за нерешительность, помешавшую ей дать деру из проклятого автобуса. Но снаружи разгорелся настоящий бой, и она перетрусила. Побоявшись сослепу нарваться на шальную пулю, Вера ждала, чем все закончится. Она так надеялась, что Бондарь, пришедший на выручку, одержит победу и явится за ней, но надежда оказалась напрасной. Явился кто-то из похитителей, грубо потоптавшийся по Вере, словно она была неодушевленным предметом.
В чем-то он был прав. Еще в самом начале перестрелки Верина душа ушла в пятки и теперь упорно не желала возвращаться на место. Судя по голосам эстонцев, их осталось в автобусе лишь двое, но это никоим образом не облегчало участи пленницы. Она почти не сомневалась в том, что больше никогда не увидит Бондаря. Родных и близких, оставшихся в России, она тоже не увидит. Капитан Бондарь или погиб в неравной схватке, или отказался от намерения отбить напарницу у похитителей. Автобус ехал быстро, но не так, как если бы его продолжали преследовать. Этот эпизод жизни Веры явно близился к финалу. И этот эпизод грозил стать последним. Что дальше? Неизвестно, но только не счастливый конец, которым завершались любимые Верины мелодрамы.
Когда автобус заскрипел тормозными колодками, ее сердечко сжалось с таким же томительным звуком. Дальнейшее происходило как во сне. Веру выволокли из салона, сорвали с нее шубу и толкнули в грудь, вынуждая сесть на холодные камни.
Было сыро. Вся покрывшаяся пупырышками, она часто дышала и бессмысленно хлопала ресницами, привыкая к дневному свету, оказавшемуся чересчур резким после душной темноты, в которой проходило Верино путешествие. Вокруг нее собралось пятеро или шестеро мужчин, точно сосчитать которых почему-то не удавалось.
Самым главным из них являлся, несомненно, плюгавый эстонец лет тридцати с небольшим. Его лицо было костистым, угреватым и каким-то синюшным, напоминая по цвету мороженого кальмара. Остальные слушали его, всем своим видом показывая готовность выполнить любое распоряжение командира, которого, как с изумлением догадалась Вера, действительно величали почти… кальмаром.
«Камерад Кальмер» – так обращались к нему присутствующие. Или же просто: «обершарфюрер».
Это была дань старинной эсэсовской традиции, подчеркивавшей, что все члены СС, вне зависимости от званий, являются равноправными боевыми товарищами и что даже солдаты – это не «черная кость», а офицеры – не «голубая кровь». Никаких «герр» при обращении к старшему. Все на «ты» и в первом лице.
Разумеется, Вера понятия не имела об этих тонкостях, но она сразу почувствовала, что находится среди людей, стремящихся всячески походить на фашистов. Об этом свидетельствовали и их плащи, и автоматы, и даже манера гоготать или картинно закладывать руки за спину. Вере почудилось, что она находится на съемочной площадке какого-то военного фильма. Чуть позже, когда на просьбу вернуть шубу ее наградили презрительным пинком под ребра, Вера подумала, что этот фильм называется «Иди и смотри». Она видела его урывками в детстве. Урывками – потому что то и дело закрывала глаза, ужасаясь происходящему на экране.