И как же мы рады были повидать Анри Волохонского[21]
, такого свободного, такого блистательного, что хохотала я с ним без передыха два дня. Нет–нет, да кто‑нибудь и попадется! Тут у нас невдалеке тот «голенький» Кузьминский живет, о котором я Вам уже писала, что он любит заложить за воротник и поискать истину в вине. Когда Костя не пьяный, то мне он нравится, хотя это с ним редко бывает, однако последнее время все чаще и чаще, так как он начал собирать Антологию русской поэзии, и ему выпивать некогда.А в Хьюстоне уже почти весна, и зимы‑то не было, времена года определяются тут из названий месяцев. Зимой только исчезла жара, но шубу не удалось ни разу надеть, что печально с той стороны, что ее некому было показать, а с другой, даже если наденешь, то не покажешь — никто твоей шубы не заметит, кроме разве что защитников животных.
Напишите.
Обнимаю Вас.
Простите, что долго не писал. Был очень загружен по службе и похоронил маму. Ее очень трогательно провожали мои прихожане, которые все ее любили.
А Вы, наконец‑то, включились в буржуазно–трудовую деятельность, да еще на «родственных» основаниях. Поистине чудеса! Как и судьба Яшиных картин…
Как я понял из Вашего письма, в Ваших ребятах поляризовались русское и американское начала. Но на самом деле все впереди. Многие странные перемены происходят с потомками. По опыту сужу.
В день маминых похорон моя внучка стала бегать своими ногами, а сын уже стал бородатым лбом двухметровой протяженное: ти. Учится на Яшину профессию, по нефти. Первый сессионный барьер взял, а потом?
Вот Вы пишете: за что? За что все хорошее? Но ведь это так понятно! Это из притчи о талантах. Это призыв — превратить их в двойную порцию. «Кому много дано»— это относится не только к способностям, но и ко всему в жизни. Это прекрасно, как ответственность, а не как бездумное ликование.
Вы, конечно, спросите, чем я отдам? Всем. Побродив по миру, Вы теперь лишний раз убедились, чего в нем мало. Каждый духовно мыслящий и чувствующий из нас — есть посланник, свидетель, так сказать, десантник Добра, самого редкого товара, самой далекой инстанции, самого насущного.
А наши скитальцы поняли это по–своему. Клянут и гордятся, выкаблучиваются. Причина чисто психологическая: стремление компенсировать свою недостаточность, несостоятельность (творческую и человеческую) и, кроме того, подсознательная месть за разрушенные мифы. Об этом мне едва ли придется писать своим корреспондентам. Дай–то Бог выслушать их плач на реках Вавилонских. Это их мучает больше всего. А уж на поверхности — самоутверждение: «а жаль, что не знаком ты с нашим петухом…»Словом, вечные человеческие проблемы одинаковы везде. Грехи — категория интернациональная, как и глупость.
Зима у нас проходит. Стало тепло, но Наташа моя, конечно, не прочь бы пощеголять, но боюсь, что это хлопотно и накладно. Что Вы делаете, кроме работы и детей, что читаете, о чем думаете?
Жду.
Храни Вас Бог.
22
В те дни, когда приходят Ваши письма, становится хорошо.
Одно только опечалило меня в Вашем письме: оказывается, Вы — дедушка! Я‑то думала, что Вы молодой и красивый.
Время меня всегда беспокоило. В раю, наверно, нет времени. И кажется, открытие конечности и погрузило меня в бесконечное. Эта жуткая кошмарная бессмысленность, которой я мучилась, началась у меня после того, как я вдруг заметила (опять же далеко ехала!), когда смотрела портреты в Национальной галерее в Вашингтоне, что время‑то проходит, что нет ничего холоднее времени и что все может обойтись без меня, как и я без этих людей. В такую черную, мрачную бездну хаоса провалилась, думала — конец бесконечности. Наглоталась свободы и чуть не задохнулась, чуть не растворилась в бессмысленности. Сидела, как подкидыш, тупо глядя на происходящее, все время чувствуя свое несовершенство.
Падчерица великой державы! Где веселость? Где насмешливость? Каждая секунда несла пустоту, тяжесть, удушье. Полный распад на атомы и молекулы. Был предел боли. Как я выкарабкалась? Это чудо. И теперь я верю в чудеса и в смысл жизни.