Но почему, окруженный такой красотой, Верн в глубине души чувствует себя несчастным? Откуда это легкое, но нарастающее ощущение того, что что-то не так. Почему, глядя на темный амфитеатр, полный сияющих восхищенных лиц, Верн чувствует, что это удовольствие, за которое он заплатил, над ним словно насмехается. И это не просто тревога. Не просто мысль. Он чувствует это. Чувствует спазм в животе, чувствует боль в шее, чувствует монотонное покалывание нервных окончаний в руке. На мгновение он даже задумывается, а не приступ ли у него, потому что на самом деле его боится. Но в груди ничего не болит, не колет, в левой части туловища, откуда, говорят, все начинается, ничего не беспокоит. Он невредим. Облачен в тяжелые доспехи. Так что же не так, со злостью думает он. Что не так, когда все так? Итак, инвентаризация. Все в порядке. Он богат. Мир таков, каким он хочет его видеть. На парковке стоит его «Бентли». Он может позволить себе любое удовольствие. Его окружают изысканные вещи, ему можно все. До смерти (определенно) еще далеко. И все же что-то не дает ему покоя; что-то, происходящее на сцене. Может, песня Керубино? Паж Керубино, которого играет девушка, чьи бедра, надо сказать, прекрасно выглядят в галифе, по большей части просто заигрывает, словно более веселая и юная версия графа, но во втором акте его голос становится заунывным и жалостным.
Над авансценой вспыхивают субтитры.
В этом дело? Мучения заканчиваются, как только кончается песня, и Моцарт снова соскальзывает в фарс. Керубино прячется в шкафу. Керубино выпрыгивает из окна. Фигаро прикидывается, что это был он, и ему это почти удается, входит веселый садовник. Все снова хорошо или, во всяком случае, получше. Но затем в конце акта врывается граф в разношерстной группой слуг, и в один момент Сюзанна, Фигаро и графиня оказываются в дальнем конце сцены напротив графа и его слуг, и все они поют по очереди, как две враждующие банды. Внутри у Верна снова сжимается загадочный комок, снова срабатывает загадочный сигнал тревоги. Там дерут глотки силы любви, здесь – музыкальная армия… чего? Злобы, мстительности, досады, а во главе всего этого – отчаянная зависть, звучащая в голосе графа, написанная на его лице. Может, было бы лучше, если бы Верн наблюдал эту сцену с другого конца, чтобы не было впечатления, будто армия влюбленных поет против него. Возможно, в этом все дело: он занял не ту ложу и теперь не на той стороне.
Во время антракта Верн ковыляет в сад к своему официанту, не обращая никакого внимания ни на бумажные фонарики на деревьях, ни на воодушевленных гуляк, и каждый, кто встречается с ним взглядом, спешит убраться с его пути. Он усаживается и ждет, пока его обслужат. В этот раз он ест так, словно пытается похоронить что-то внутри себя, орудуя ложкой и вилкой, точно лопатой. Пошел бы этот Моцарт со всеми своими изящными переходами на хер. Верн ест белокорого палтуса. Верн ест сливочный соус. Верн ест фазана. Верн ест сморчки. Верн ест рокфор. Верн ест виноград. Верн ест трюфели. Верн ест.
Джо
– Мисс, а правда, что вы были подружкой рок-звезды? – спрашивает Хэйли.
Двадцать восемь старшеклассников разной степени музыкальной одаренности бексфордской общеобразовательной школы, глядевшие на нее без всякой надежды, тут же оживляются в предвкушении возможной смачной истории. Джо понятия не имеет, как этот слушок о ее прошлой жизни мог просочиться к ученикам; разве что его разнес Маркус, но тот, будучи отпрыском двух учителей собственной школы, так старался откреститься от этой позорной участи, что, едва ступив за ворота, он задирал голову, нацеплял непроницаемое выражение лица и саркастично кривил губы, упорно делая вид, что Джо с Клодом не имеют к нему никакого отношения. Загадка.
– Эм-м, – начинает она.
– Не-а, – протягивает Тайрон, один из крутых ребят в заднем ряду, прежде чем она успевает сообразить, как ей обойти вопрос. – Такие в школах не преподают. Они же типа все такие гламурные, не? Без обид, мисс.
– Какие обиды, Тайрон, – отвечает Джо, выдавив смешок.
Тайрон ухмыляется.
В собственных глазах Джо выглядит вполне неплохо: она повидала жизнь, но все еще подтянута, одета и причесана так, как ей идет, и, очевидно, еще желанна, по крайней мере, для Клода. Но ничто из этого не добавляет ей привлекательности в понимании пятнадцатилетнего мальчишки. Она не из тех молодых учительниц, с чьих блузок подростки не сводят глаз. Для Тайрона она практически невидимка, за исключением тех случаев, когда вызывает его блеснуть знаниями; он воспринимает ее как мамочку, как кого-то, с кем можно скрестить мечи.
– Не очень похоже на правду, Хэйли, тебе не кажется? – спрашивает она.
– Наверное, нет, мисс, – удрученно отвечает Хэйли.