– Перестаньте, Вы уже переломали ему ноги, сделав его инвалидом, какой суд, святой отец? Это обычное преступление из жажды мести.
– Вы ослеплены влиянием ведьмы, сын мой, поэтому я прощаю Вам Ваши слова, – зло блеснули глаза святого отца. – Но только в этот раз больше так не выражайтесь. Ибо даже Ваш король не в силах противостоять божьему суду.
– Ну что ж, Вы сделали свой выбор, святой отец. Такова Ваша воля. Надеюсь, это продиктовано здравым смыслом, а не чем-то ещё. Позвольте откланяться, – быстро сказал принц и вышел.
Проводив его взглядом, Кристоф спокойно сел в кресло. Конечно, его несколько позабавила эта бессильная злоба молодого сына короля, но печаль не ушла, он всё так же думал о том, что же сказал ловчий его послушнику.
На следующий день, получив приказ о согласии на казнь, Кристоф не без удовольствия наблюдал, как быстро была оповещена чернь, как четко, без помех, возвели в центре площади деревянный крест, очистив её от лошадиных испражнений и хвороста. Как ровно по часам вывели осужденного в пособничестве ведьме и, привязав его к дереву, зачитали все его прегрешения, а затем, получив согласие, подожгли хворост.
Святой отец внимательно следил за тем, чтобы ловчий не задохнулся, чтобы два его помощника всё время отгоняли дым, дабы еретик прочувствовал весь святой огонь. Только вот как они ни старались, ловчий так и не заорал. Его красные, наполненные болью глаза, так и не смогли освободить свои чувства. Он так и сгорел, не обронив ни единого слова. Этот смелый мальчик, ослеплённый ведьмой человек.
Выйдя в центр площади, святой отец поднял носком очищенный от кожи череп. Пустые глазницы были абсолютно безучастны к жизни, они являли собой пример правильно гибели от правильных рук.
Глава шестнадцатая
– Изабель, – тихо позвал Иннокентий, подойдя к клетке как можно ближе. – Ваш друг мёртв. Он был сожжен вчера на площади, но, если вам будет от этого немного легче, то он не кричал.
Изабель не двигалась, на её перепачканном грязью лице медленно текли слёзы. Тишина, зачарованный тьмой взгляд… Она смотрела в никуда, полностью закрывшись в собственной оболочке. Послушник уже встречал нечто подобное, когда они вырвали из рук матери младенца и кинули его в святой огонь. Мать, потерявшая его, точно так же смотрела в глухую стену пыточной. И даже накалённая добела металлическая сетка не смогла вырвать её из этого оцепенения.
Не понимая, зачем, Иннокентий наклонился и сел на уровне её глаз. Он старался сделать так, чтобы она смотрела на него, но, увы, это взгляд проходил в пустоту.
– Изабель, Изабель, вы слышите меня? – снова позвал он её.
– Да, – тихо откликнулась она. – Я вас слышу, инквизитор.
– Завтра вас поведут на казнь, и я хочу, чтобы вы приняли это, – он протянул ей небольшой флакон. – Это ослабит вашу боль.
Она пододвинулась поближе к стене и рукой вытерла лицо. Белая красивая кожа, неустанно боровшаяся с копотью и сыростью, выступила безукоризненно, подарив красивую улыбку, изменившую её грязное усталое лицо.
Внутри у Иннокентия всё сжалось, он почувствовал, как легко, как непринужденно она полностью убирает все его догмы, как легким движением руки сносит все структурное монолитное повествование от церкви. От святого отца.
Хотел ли он её поцеловать? Несомненно. Хотел бы взять её за руку? Да. Но ни то, ни другое было невыполнимо, так как итог один – смерть.
– Изабель, я оставлю его здесь, на полу, – сказал он, медленно поднявшись, и уже у самой двери услышал её мягкое «спасибо».
Глава семнадцатая
Улица была забита до отказа, всюду стояли глашатаи, на наспех сколоченных трибунах сидели королевская свита и вельможи. Святой отец стоял возле костра и читал приговор. Делал он это громко, так, чтобы все слышали его мощный волевой голос. Иннокентий также был возле костра, в его обязанности входило следить за тем, чтобы дрова были сухие, ведь вчера был дождь, и всё могло закончиться, не начавшись.
Изабель вывели под громкие звуки труб. В неё, как обычно при таких экзекуциях, летели гнилые помидоры, тухлые яйца. Толпа с ликованием встретила эту девушку, столь лихо взявшую на себя вину за все беды, случившиеся с ними.
– Изабель, веруете ли вы в Бога нашего, принявшего мир этот за обитель жизни нашей, – громко наставлял на последний путь святой отец, всплеснув руками. – Признаете ли вы грех, сотворённый вами? В очищение, в боль, подаренную Богом нашим, в справедливое возмездие над всеми падшими, в то добро, что свершится в данный час на данной земле? Отрекаетесь ли от воли нечестивой, помыслов грязных и прочего чёрного в душе вашей?
Иннокентий видел, как азарт и игра полностью овладели святым отцом. Как яркий огонь в его глазах был ярче пламени любого костра, как его внутренняя вера полностью осветила его. И это было удивительно.