Вороний крик с высотынад осенним терновником в сизых плодах…Зрелостью жилы полны,и сердце жаждет руки,что бросит его, словно плод,в глубины небытия…Паденье… Любовь заставляет в немзабыть о минувших годахи бережно передаетто, что упало, ветру в персты…Ночь разделяет слитое днем:плод и опаль, свершения и пустяки…Сгорает в огне лунытолько то, что иссохло… Вот, сердце, свобода твоя.
«Общее наше, последнее лето…»
Общее наше, последнее лето,улыбка — иней, предвестник мороза;ярь-медянкой подернута бронзадряхлого сердца; просверк зарницынад забралом янтарным, над высоким челом,способным ценить и предвидеть…Неизбежность прощания, звездный ликпросвечивает сквозь арфу,песнь — заморожена…От весенних следов —лишь оттиски подошв на снегувозле дома, чей вход запечатан навеки.
«Печаль, больная струна…»
Печаль, больная струна,сквозящая в фата-моргане,сплетенная девушками из желаний,загаданных в миг паденья звезды…Сестры болтают, однако молчитклавиатура судьбы, —один лишь способен ее разбудитьвещий пролет метеора,рождающий искры в глубинах артерий,только он понимает мелодию,с висками связавшую терн,след от сердца, и снег,и двусмысленные значкина мраморе, меж венков и прядей луны.
«Благородны были его пути…»
Благородны были его пути,но куда ему! Как в половодье,собирается сволочь — что за шум, что за норов!Вестник радости? Убирайся добром, —это бонзы шипят, пуская слюнки:у нас — автоматика! Горе врагу!О техника! Дым над трубою Молохаползет от концлагеря, с дальнего поля.Подмастерья стоят на подхвате, по струнке,в камерах пыток — уют несравненный,кафель, металл и кровь никудане хлынет из гладкого желобка;оптимальная зрелость, заверить могу:есть занятие для словоблудов-жонглеров;«добровольная смерть» — здесь добро, здесь же воля,здесь — почет за придумку; для молоднякасамоубийство — это неплохо,это несложно и даже гуманно почти…Замыкание мысли: искрят провода.В тучах драконы исходят пеной,а над ними взрывается глыбами гром.