Под подошвами нашими — ветер.В затылок нам дует ветер.Голос того, кто рядом, неводом снега накрыт.Мы сложили в мешки серебро, сухари и вышли за дверь.Ночь засверкала; безоружные, мы бросились к стойлами — прочь по дорогам, спасаясь от полчища крыс.Рваная жесть и холод: страна побежденных.Мы медленно двигались. Девушка проскользнуламежду спиц колеса. Слепой на веревке брел за добрыми людьми,не выдержал и возопил к небесам: где мы, где мы?Нам приходится ждать на распутьях.У нас никаких документов.Кто-то садился и умирал — с горя, что лошадь пала,другой спокойно и молча вытягивался под брезентом.А когда мы цепочкой переходили встреченный мост,мы смотрели на вмерзших в лед, зеленых, словно парящих.Солнце было как сито, за караваномоставались следы несмываемой тишины,открытый ветрам окоем, где мы ночевали, пропал;засыпает лишь тот, кто не боится погони.Нельзя зажигать огня.Нельзя покидать строй.Крикнули мне: «Расскажи! Мы почти не знаем о тех,кто в апреле блаженного века отправился в путь,чтобы державы свои — двенадцать посохов дикости — вновьосновать на земле,расскажи о костях на наших погостах!»Я ответил им: «Этот народ шел в блаженные земли,но не нашел их и где-то в пустыне погиб».— Лжешь, нашел! Это сладкие земли меж девственных чащ и ручьев!Мы отыщем, отыщем нашу былую отчизну».Мы гнемся под легкою ношей.Наша пища — птицы и снег.Наши отряды редели и тени сужались.Исчезали один за другим. Восход — словно пламенный миф —угасал позади толпы. Был он только печальюи над пустыней летящим пеплом, и темен, как в древние дни.По внезапно догнал нас кто-то усталый, ведший ребенка.Он был в военном мундире, совсем полинявшем,отца-старика он нес на плечах.И затеплился лепестками неведомой розы.Мы придем к укрепленному городу через ветра.Мы на скалах отыщем покой.