— Так же как и сфера культуры, область нравственности в Нижнем мире переживает тяжелый паралич. На протяжении последних веков атрофия нравственных принципов постепенно распространилась на все наше общество, и амнезия достигла такой глубины, что никто уже не помнит, что чувствовали и как вели себя люди во времена рыцарской или даже дворянской культуры. Никто не сокрушается по поводу утраты понятий совести, чести и достоинства. Нужно признаться, что и во времена Сократа и Платона не было ясности по поводу того, что означает «благородство» или «справедливость». Ведь то, что благородно и справедливо в одном случае, может быть несправедливо в другом. Так, например, во времена общественных смут, что благородно и справедливо — поддерживать бунт или существующий порядок? Справедливы старые или новые законы? Справедлива ли система неравенства во всем многообразии форм, и, если нет, то в чем люди равны, а в чем отличаются один от другого? И все-таки еще совсем недавно вопросы совести у большинства людей не вызывали сомнений, ибо люди в большинстве своем жили гомогенными группами и разделяли одну и ту же веру. Сегодня веры и полуверы перемешаны, и отдельно взятый человек несет в себе рудименты нескольких деградировавших традиций, так же как и осколки современных моральных систем. Как и в области искусства, здесь нет общего принципа. Никто не может ответить на вопрос, является ли таким принципом высшее благо, общее благо или какой-либо из видов частного блага, а о слиянии всех трех благ в одном нравственном акте мы не можем даже мечтать.
Внезапно раздался шум, крики, топот, свистки. В зал ввалилась толпа: полицейские ввели ошарашенного трясущегося человека в наручниках с перемазанными краской лицом и руками. Оказалось: поймали вандала, который замазывал краской картину Рембрандта. Полицейские составляли протокол, опрашивали свидетелей. Кто-то спросил преступника:
— Зачем ты это делал?
— Надоело! Мочи нет — все надоело!
— И что — отсидишь и снова будешь мазать?
— Нет, — ответил злоумышленник. — В следующий раз — взорву!
Под вечер Жора привез нас в величественный Центр Науки, состоящий из бесчисленных специализированных коллегий и лабораторий. Пал Палыч долго водил меня между чудными приборами и не менее чудными людьми, в остервенении спорящими друг с другом или погруженными в сомнамбулический транс, и, когда, наконец, устав, мы присели в буфете за чашечками кофе, продолжил свои рассуждения следующим образом:
— Что лежит в основании нашего знания: гипотезы, постулаты или принципы? Гипотезы — это гадания на кофейной гуще, постулаты — заведомо необоснованные аффирмации, принципы нуждаются в надежных верификациях, а где они? На что мы сегодня можем полагаться? Наше знание — ничтожная капля в океане нашего незнания. А между тем в большинстве уже поселилась мысль об отсутствии какого-либо смысла как человеческого существования, так и существования мира. Учение, по которому звезды и планеты обращались вокруг неподвижной Земли, когда-то сменилось картиной всеобщего обращения планет и комет вокруг центральной звезды, а затем — чудовищной картиной разбегающихся галактик в невообразимых пространственно-временных масштабах бессмысленной Вселенной. В такой Вселенной человеку нечего делать, разве что удовлетворять свои биологические и психологические потребности. Ради чего человек будет бороться и страдать? Смешно и нелепо расширять наши ничтожные знания и фиктивную мощь? Муравей, червяк могут столько же, сколько мы, а может быть, и больше. Ученые упоены своими открытиями, но каждое новое открытие опровергает вчерашнюю фундаментальную веру для того, чтобы завтра быть опровергнутым новыми транзитными гипотезами, постулатами или принципами. Давно уже никто не ждет мало-мальски вразумительного ответа на самые простые вопросы об устройстве и смысле существования. Это тупик, из которого нет никакого выхода.
Трудно было не согласиться с его обобщениями. Кроме того, за его словами чувствовались долго копившаяся усталость и нескрываемая горечь. Я подумал, что едва ли в его обязанности входило показывать мне изнанку Нижнего мира, скорее он должен был демонстрировать его мощные ресурсы и перспективы. Он рисковал, доверяя мне свои мысли. Может быть, он надеялся на что-то. Но на что?
Завершая круг наших дневных экскурсий, Пал Палыч предложил посвятить следующий день посещению Центров Истории, Музыки и Магии.
Поздно вечером мы снова сошлись с Аркадием за запотевшим графинчиком водки. У горничной был выходной, и мой хозяин сам вытащил из холодильника выпивку и закуску. Мы сидели в просторной столовой за дубовым столом под плетеным абажуром из крашеной соломки. Аркадий выглядел немного усталым и потому разговаривал резче, чем при первом свидании.