Читаем Войны кровавые цветы: Устные рассказы о Великой Отечественной войне полностью

Потом вышло так, пуля резанула меня по каске, и получилось скольжение, но меня ударило сильно по голове. Ремешок, который удерживает каску, лопнул, а он сделан из брезентовой тесьмы. Он лопнул, и каска слетела с головы. Я вижу тогда, что меня обстреливают, только в упор бьют. Значит, они стали обходить нашу пушку. Уже вижу, снарядов осталось немного, но штук тридцать осталось. Я подаю команду отходить. А уже вся колонна пылает, и треск идет: взрываются боеприпасы! Беру чеку у затвора. Раз — и вынул! Выколачиваю затвор, вытягиваю — и ползком. Отползли. Замок этот ткнул под дерево и начал закидывать листвой, землей. И сами мы ползли (у нас человек шесть было). Пришли к себе в расположение благополучно.

2. Бой в селе Троицком

Было это восемнадцатого января тысяча девятьсот сорок второго года. Начиная из-под самой Москвы, наш полк все время вел сильные бои с немцами. Все шло хорошо, бойцы полка со дня наступления истребили не одну сотню гитлеровцев. Но вот семнадцатого января с тяжелыми боями мы заняли село Троицкое. Немцы отошли за село километра четыре, роты наши заняли оборону вблизи остановившегося противника.

Ночь стояла тихая, спокойная, ни мы, ни немцы не стреляли. Наутро восемнадцатого января стояла такая же тишина. Выглянуло солнце, на душе как-то стало легче. Это были первые часы, которые располагали к отдыху. Наш штаб помещался в селе, тогда я служил в комендантском взводе и помню, как наш командир сказал:

— А ну, ребята, кто хочет, приводите себя в порядок.

Тут и засуетились бойцы, кто начал бритву искать, кто помазок, кто ножницы, а кто и прикорнул в удобном местечке на отдых.

Бах, ни с того ни с сего выстрел на крыльце раздался. Ну, думаем, не к добру. Так оно и вышло. Видим: из-за леска на деревню шесть танков идут. Объявили тревогу.

Так вот как было: два танка в деревню заскочили. Полетели в них гранаты да бутылки, а они все ползут. Тогда один боец и говорит:

— А ну, спробуем, кто сильнее, — пополз навстречу танку, а танк слепой, когда близко. Прошел мимо него танк, а боец как развернется да как даст по танку гранатой, а потом бутылкой, — был танк, да не стало.

Немного погодя другой танк подорвался, а тут откуда ни возьмись две наших пушки забили. И началась кутерьма. Открыли мы огонь по немецким автоматчикам, они немного отпрянули, а потом как оглашенные поперли на нас. Забили мы из всех своих автоматов, да так забили, что фашистам тошно стало, один за одним как снопье валятся наземь. Но и они нас не щадят: пулями так и посевают, аж снег вихрем подняли. Рядом со мной два бойца лежали, так они приподнялись гранаты бросать: только бросили — их тут и скосило. Ну, думаю, была не была, а со смертью сейчас повидаюсь: привстал и прямо в немецкую ватагу несколько гранат турнул, а командир полка лежит, стреляет и кричит мне:

— Молодец, так и надо.

А сам он ловко гранаты покидывает, что ни одна даром не проходит.

Начали наши бойцы убывать, немцы уже в деревню заскочили, три танка по улицам хозяйничают, а мы с последними силами собираемся, но от штаба не отходим. Пушки, которые с задворок откуда-то били, видим, вдоль улицы стали стрелять. Опять один танк загорелся, а два повернули и на другую окраину пошли. Так два часа шел в селе бой, и все-таки немцы не выдержали и отошли. Оставили они сто девяносто семь убитых.

3. Повар

Повар нам вез кушать на передовые позиции, под Медынью. Едет по дороге, смотрит, человек двадцать выскочило и кричат: «Русь, сдавайся».

Он растерялся, выскочил: они на него накинулись, руки связали и на сани кухонные бросили и повезли. Привозят туда, где стоял их штаб. Кухню не трогали (там наш борщ варился) — боялись, что отравлено, — а его привели в штаб.

Немецкий офицер два раза его ударил по голове кольтом. Потом стал расспрашивать, сколько войск, сколько пулеметов. Но наш повар отвечал молчанием, потом сказал:

— Все равно не удастся вам занять нашу землю, все равно все погибнете, как Наполеон, все равно мы вас сотрем с нашей земли.

Офицер хорошо по-русски понимал. Он пятки стал ему поджигать, в пьяном виде был офицер. Как сапогом ему в бок ударит, повар сразу упал (в комнате это было), а офицер повалился на скамейки, захрапел, заснул, так был сильно пьяный.

А тут немцы прибежали, забрали его и привели к нашей кухне и заставили кушать этот борщ и хлеб. Он налил себе в котелок щей и стал есть. Когда увидали, минут через десять, что с ним ничего не делается, они налетели все на эту кухню и стали касками черпать и кушать. Пока они этим занимались, он лесом и ушел. Вернулся с немецкой винтовкой. Я сам его видел.

4. Про генерала Панфилова

Мне было тогда тринадцать лет. Родилась я двадцать девятого декабря тысяча девятьсот двадцать седьмого года в Покровском Чисминского района Московской области. Там и жила.

Двадцатого октября, когда налетели немецкие самолеты, я была дома одна. Мама с братом ушли, старшая сестра угонять скот пошла. Я вышла в сарай, когда в наш дом попала бомба. Я испугалась и побежала в сторону Москвы, тогда подумала, что мама погибла.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
5 любимых женщин Высоцкого. Иза Жукова, Людмила Абрамова, Марина Влади, Татьяна Иваненко, Оксана Афанасьева
5 любимых женщин Высоцкого. Иза Жукова, Людмила Абрамова, Марина Влади, Татьяна Иваненко, Оксана Афанасьева

«Идеал женщины?» – «Секрет…» Так ответил Владимир Высоцкий на один из вопросов знаменитой анкеты, распространенной среди актеров Театра на Таганке в июне 1970 года. Болгарский журналист Любен Георгиев однажды попытался спровоцировать Высоцкого: «Вы ненавидите женщин, да?..» На что получил ответ: «Ну что вы, Бог с вами! Я очень люблю женщин… Я люблю целую половину человечества». Не тая обиды на бывшего мужа, его первая жена Иза признавала: «Я… убеждена, что Володя не может некрасиво ухаживать. Мне кажется, он любил всех женщин». Юрий Петрович Любимов отмечал, что Высоцкий «рано стал мужчиной, который все понимает…»Предлагаемая книга не претендует на повторение легендарного «донжуанского списка» Пушкина. Скорее, это попытка хроники и анализа взаимоотношений Владимира Семеновича с той самой «целой половиной человечества», попытка крайне осторожно и деликатно подобраться к разгадке того самого таинственного «секрета» Высоцкого, на который он намекнул в анкете.

Юрий Михайлович Сушко

Биографии и Мемуары / Документальное