– Его укусил Пелокин, – сказал Нарцисс. – Укусил и заразил. В кровь проник бальзам… – Он прервался. – …Мне продолжать?
– Да.
– В кровь проник бальзам. Передал силы. Передал голод. И позволил подняться со стола и пойти…
К концу фразы слова затихали – в ответ на шок на лице Лори.
– Он мертв? – пробормотала она. Нарцисс кивнул.
– Я думал, ты это поняла, – сказал он. – Я думал, ты пошутила… когда сказала… – он умолк.
– Это слишком, – сказала Лори. Кулак сжался на ручке двери, но сил потянуть не хватало. – Слишком.
– Быть мертвым – неплохо, – сказал Нарцисс. – Даже не так уж отличается. Просто… неожиданно.
– Ты говоришь по своему опыту?
– Да.
Рука упала от дверцы. Вся сила до последней капли оставила ее.
– Только теперь не отключайся, – сказал Нарцисс.
Мертвецы; все мертвецы. В ее объятьях, в ее разуме.
– Лори. Поговори со мной. Скажи что-нибудь, даже если только попрощаешься.
– Как… ты… можешь об этом
– Если это не смешно, то что? Грустно. Не хочу быть грустным. Улыбнись, ну же! Спасем мы твоего милого, ты да я.
Она не ответила.
– Мне считать молчание знаком согласия?
Она все еще не отвечала.
– Значит, да.
XX
Одержимые
ВМидиане Эйгерман был только раз – когда прибыл с подкреплением к органам из Калгари на поиску Буна. Тогда же и познакомился с Деккером – героем того дня, рискнувшим жизнью, чтобы выманить своего пациента из укрытия. Естественно, ему не удалось. Все кончилось казнью Буна, стоило тому выйти на всеобщее обозрение. Если и был на свете человек, которому полагалось лечь и умереть, то это
Тошнотворно. У Эйгермана от одной мысли бежали мурашки. Впрочем, признаваться он в этом не торопился. Даже пассажирам на заднем сиденье, священнику и доктору, у которых хватало собственных секретов. Секреты Эшбери он знал, тот любил переодеваться в женские вещички. Этот факт Эйгерман раскрыл и применял как рычаг, когда хотел отпущения греха-другого. Но секреты Деккера оставались загадкой. Его лицо не выдавало ничего – даже Эйгерману, поднаторевшему в распознавании вины.
Поправив зеркало, шеф посмотрел на Эшбери, который метнул в ответ мрачный взгляд.
– Когда-нибудь занимался экзорцизмом? – спросил он священника.
– Нет.
– А видел?
Снова:
– Нет.
– Но ты
– Во
– В рай и ад, господи ты боже мой.
– Конкретнее.
– А?
– Что ты
– Боже, я не собирался дебаты разводить. Ты священник, Эшбери. Тебе полагается верить в дьявола. Правильно, Деккер?
Доктор буркнул. Эйгерман надавил.
– Все повидали то, что не могут объяснить, верно? Особенно доктора, да? У вас бывают пациенты, которые говорят на ангельских языках…
– Не могу сказать, что бывали у меня, – ответил Деккер.
– Правда? И все это объясняется наукой, да?
– Я бы сказал, да.
– Сказал бы он. А о Буне что скажешь? – не отставал Эйгерман. – Сраные зомби тоже объясняются наукой?
– Не знаю, – пробормотал Деккер.
– Вы только поглядите! У меня тут священник, который не верит в дьявола, и доктор, который в науке ни в зуб ногой. Ну, теперь я спокоен.
Деккер не ответил. Ответил Эшбери.
– Ты правда думаешь, что нас что-то ждет? – спросил он. – С тебя пот градом.
– Следи за языком, милочка, – сказал Эйгерман. – Просто не забудь книжку экзорцизма. Хочу отправить этих уродов туда, откуда они повылезали. И ты должен знать как.
– В наши дни есть и другие объяснения, Эйгерман, – ответил Эшбери. – Здесь тебе не Салем. Мы едем не на сожжение.
Эйгерман снова перевел внимание на Деккера, следующий вопрос подал полегче.
– Что думаешь-то, док? Думаешь, надо уложить зомби на кушетку? Спросить, не хотел ли он трахнуть свою сестру? – Эйгерман бросил взгляд на Эшбери. – Или носить ее белье?
– Я думаю, мы
– В точку, – сказал Эйгерман, довольно хохотнув.
– И
Смешок оборвался.
– Мудак, – сказал под нос Эйгерман.
Остаток пути проделали молча: Эйгерман задал новую скорость конвою, Деккер наблюдал, как секунда за секундой гаснет свет, а Эшбери после нескольких минут раздумий пролистал молитвенник, спешно переворачивая восковые страницы в поисках обрядов изгнания.
Петтин ждал их в пятидесяти метрах от ворот некрополя, прокопченный дымом все еще догорающих машин.
– Докладывай ситуацию, – потребовал Эйгерман. Петтин оглянулся на кладбище.
– С самого побега никакого движения. Но мы
– Что, например?
– Что мы сидим на термитнике, – сказал Петтин. – Под землей что-то движется. Тут и думать нечего. Это не только слышится, но и чувствуется.
Подошел и вступил в обсуждение Деккер, перебивая Петтина на полуслове, чтобы обратиться к Эйгерману.
– До захода солнца у нас час двадцать минут.
– Я умею считать, – ответил Эйгерман.
– Так когда начнем копать?