Читаем Воздушный снайпер полностью

Переучивались ускоренным темпом. Ранние подъемы и поздние отбои. Целыми днями занятия в классах, а чаще - возле самолета. Вскоре закончили освоение теории. Наступил черед полетов. Фронтовым летчикам не составляло особого труда пересесть с одного типа истребителя на другой, пусть даже мало знакомый. Другое дело - приобрести умение грамотно применять его в бою. Тактические приемы, которые использовали гвардейцы на И-16, для Ла-5 не подходили.

- С чего начнем? - спросил Голубева заместитель командира полка по политической части майор Безносов.

- Пока с того, что сами знаем и умеем, - оторвавшись от бумаг, ответил капитан.

Полеты начались организованно. Закрытая кабина, надежная радиостанция, легкое управление, высокая маневренность на вертикалях, большая скороподъемность выгодно отличали Ла-5 от И-16. Мощный мотор позволял развивать скорость до 610 километров в час - на 250 больше, чем у "ишачка". Вооружен был "лавочкин" двумя пушками ШВАК калибра двадцать миллиметров.

Обстановка под Ленинградом оставалась нелегкой, требовала скорейшего прихода Ла-5 на фронт, и гвардейцы торопились. Первым поднялся в небо Голубев. Вернувшись, тут же поделился с командирами эскадрилий и звеньев особенностями пилотирования нового истребителя. И вскоре выпустил их в небо. Они дали путевку остальным летчикам. Учебные двухместные "лавочкины" тогда еще не поступили, все уходили в воздух без провозных полетов. Но, однако, обошлось без грубых ошибок - сказалась хорошая подготовка на земле.

Все светлое время не смолкал на аэродроме гул авиационных моторов. Учебу не прекращали и вечерами. Проводили теоретические конференции, детальные разборы полетов. Обязательной считалась в конце дня политинформация о положении на фронте, иногда трещал движок кинопередвижки деревенского клуба. В боевых листках отмечали лучших, напоминали: до отлета эскадрилий остаются считанные дни.

И вот переучивание закончено. Поступил приказ: первого апреля перелететь в Кронштадт. Двадцать серо-зеленых истребителей, поблескивая на солнце стеклами кабин, выстроились на краю аэродрома для взлета парами друг за другом.

Голубев - в головном самолете. Приподнявшись с сиденья, он оглядел весь этот внушительный строй. Сразу за ведущей парой - эскадрилья Кожанова. Чуть поодаль - Васильева.

- Доложите о готовности, - запросил капитан.

- К взлету готовы, - раздались ответы Кожанова и Васильева.

И захлопали сдвижные крышки фонарей. Запели мерную стальную песнь моторы - сначала флагманского истребителя, затем остальных. "Лавочкины" пара за парой стремительно разбегались и отрывались от земли. Приняв боевой порядок, группа сделала прощальный круг над аэродромом и развернулась на запад.

...Не каждый день выпадал летным: с апрельской погодой приходилось считаться. А она менялась, случалось, по нескольку раз в сутки. Летчики старались приноравливаться к ее капризам.

- Опять солнце, снег и дождь вперемежку, - сокрушался начальник штаба полка майор Тарараксин, озабоченный четким планированием распорядка дня.

- Не зря частую смену погоды в это время года в народе называют "апрельскими затеями", - заметил Голубев. - Будем работать по двум вариантам: одним составом при хорошей погоде, другим - при плохой.

В землянку неожиданно вошел полковник Кондратьев. Комбриг только что прилетел из Ленинграда. Он навещал в госпитале тяжело раненного в марте командира полка подполковника Борисова.

- Лечение его затянется надолго, - сообщил полковник, - вряд ли он сможет летать. Вам, капитан Голубев, до возвращения Борисова приказываю командовать полком.

Василий давно уже руководил частью. Распоряжение комбрига по существу лишь узаконило то, что было свершившимся фактом.

- На сегодня есть задание, - Кондратьев широким шагом подошел к столу. - Будете прикрывать штурмовиков седьмого гвардейского авиаполка и вести разведку.

Голубев и Тарараксин переглянулись. Оба поняли: день будет напряженным. "Ильюшиным" не требовалось большой высоты, они ходили на боевые задания и при низкой облачности.

- С командиром штурмового полка майором Хроленко я договорился. Вылетать будете по его сигналам, - присев на стул, Кондратьев заглянул в составленные Голубевым списки.

- Это состав группы в зависимости от погоды, - пояснил капитан. - А разведку поручим второй эскадрилье. Там пилоты крепкие.

...Поступил сигнал о вылете штурмовиков на подавление батареи врага, обстреливавшей Ленинград. Почти сразу взлетела и шестерка истребителей прикрытия во главе с Голубевым. Ведущими двух других пар он назначил капитанов Кожанова и Васильева.

Батарея находилась примерно в сорока километрах от аэродрома. Летчики знали: на пути к ней и в районе цели много зениток. Едва пересекли линию фронта, сразу попали под их интенсивный огонь. Но штурмовики, маневрируя, упорно шли вперед.

Ведущий летающих танков (так называли штурмовики Ил-2) отыскал батарею № 906, как обозначалась их цель, и тут же ринулся на нее. Между тем шапки разрывов окружили следующие за ним самолеты. Голубев услышал тревожный голос своего ведомого младшего лейтенанта Селютина:

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное