Читаем Воздушный снайпер полностью

Весна 1943 года на Балтике была ранней. Короткими стали прохладные ночи. Потеплели дни. Быстро почернели косогоры, тронулись вешние воды. Сошел лед и в Финском заливе. Корабли открыли навигацию почти на месяц раньше обычных сроков. У гвардейцев-летчиков тоже сразу прибавилось работы. Районы боевых действий расширились, охватывая и пространство над морскими коммуникациями.

Над столом в штабной землянке склонились вернувшийся из госпиталя, не закончив лечения, командир полка подполковник Борисов и его заместитель - ставший недавно майором Василий Голубев.

- Как не считай, а самолетов на все цели не хватает, - бросив недовольный взгляд на карту и ероша курчавые волосы, сказал Голубев.

Борисов еще раз прошелся циркулем по карте.

- Можно перебазировать эскадрилью вот на этот аэродром, - командир указал на красный кружок. - Но выгода мизерна, всего каких-то тридцать километров.

- Ничего это не даст, - отозвался Голубев.

- Придется, видимо, звонить командиру бригады, чтобы отменил часть заданий, пусть их выполняют другие полки, - вздохнул подполковник.

- Они ведь тоже не на свадьбе гуляют, - усомнился Голубев, - Да, задачка... А что, если на прикрытие штурмовиков послать только звено? Остальные экипажи будем держать в готовности. Если начнется бой - сразу поднимаем их с аэродрома, для наращивания сил.

- Резонно, - ответил подполковник. - Пожалуй, такое решение нас выручит. Скорость у Ла-5 большая, он быстро появится в нужном районе. И радиосвязь хорошая. А коль дело обойдется без боя, сможем выделить дежурные истребители на другое задание. Словом, шансы на маневр силами явно увеличиваются.

Распределили летчиков по группам. Все тщательно взвесив, назначили ведущих. Голубев сказал:

- Пойду на стартовую радиостанцию.

- Хорошо, и я сейчас там буду, - одобрил Борисов.

Группа штурмовиков появилась над аэродромом точно в назначенное время. Пока она делала круг, взлетела четверка во главе с Васильевым, заняла место в общем боевом порядке. Самолеты взяли курс на запад, скрылись над водами Финского залива. Им предстояло выйти в указанную точку, чтобы нанести удар по вражеским кораблям.

Стартовая радиостанция - в крытом кузове грузовика. У пульта - девушка-радистка с круглыми детскими глазами, в солдатской шинели и пилотке. Длинными тонкими пальцами удерживает она рукоятку приемника на заданной частоте. Голубев сидит рядом, вслушивается, как потрескивает динамик, напряженно ждет переговоров. Но проходит несколько минут, а динамик молчит. Он смотрит на часы. Судя по времени, группа уже на полпути к цели.

Дверь распахнулась. Пригнувшись, в кузов поднялся Борисов. Взглянув на майора и радистку, по выражению их лиц определил: в небе пока все спокойно. И вдруг эфир донес взволнованные голоса:

- "Маленькие", "Маленькие", слева два "мессершмитта".

- "Мак-10", я "Мак-11", прикрой, атакую, - командовал Васильев.

Через несколько секунд динамик снова ожил.

- Не отрывайся, обманет, - прозвучал голос ведущего второй пары Федорина.

- Готов один! Второй видишь? Где второй?

- Вижу слева. Потопал к берегу.

Девушка записывала радиообмен в вахтенный журнал. Борисов и Голубев сосредоточенно глядели каждый на свои часы.

- Они уже над целью, - уверенно сказал подполковник.

- Работаем по головному, круши их, ребята! - донеслась команда ведущего штурмовиков.

И опять тишина. Но Борисов и Голубев прекрасно знают,: что происходит сейчас там, над заливом. Штурмовики пикируют на вражеские корабли. Гремят самолетные пушки, ухают корабельные зенитки. А небо все в светящихся трассах и клубах огненных взрывов.

- Справа вижу "фиатов". Сомкнуть строй, - в голосе ведущего штурмовиков слышна тревога.

Борисов стремительным движением хватает со стула ракетницу, тут же распахивает рывком дверцу кузова и нажимает спусковой крючок. Шипящая ракета летит в направлении стоянки, где дежурит звено капитана Цыганова. И уже через мгновение четыре "лавочкина" уходят в небо. А по радио между тем звучит команда Васильева:

- Тяни наверх, я останусь с "горбатыми"!

- Понял, - отвечает ведущий второй пары истребителей.

Борисов и Голубев некоторое время напряженно молчат. Оба мысленно представляют возможное развитие событий. Возле штурмовиков только два истребителя. А "фиатов", судя по сообщению, больше десятка. Если даже Цыганов подоспеет вовремя, вражеских самолетов все равно будет больше. А из динамика доносится:

- Один "фиат" готов!

- Переходи на бреющий!

- Четырнадцатый, "фиат" у тебя в хвосте! Четырнадцатый - это бортовой номер истребителя ведомого капитана Васильева. Молодой летчик сержант Ильин только в шестой раз на боевом задании. Сейчас ему грозит смертельная опасность.

- Четырнадцатый, сбивай огонь скольжением!

- Не могу, рули... рули...

- Э-эх, проклятье!..

Голубев сжимает кулаки. Лицо его багровеет. Девушка-радистка, закрыв глаза руками, склонилась к передатчику. Борисов словно окаменел. Все ждут новых переговоров.

- "Мак-11", - передает Васильеву Цыганов. - Вижу севернее еще две группы "фиатов". Буду отсекать.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное