Читаем Воздушный снайпер полностью

Борисов и сам поспешил бы на помощь подчиненным, но госпитальная медкомиссия категорически запретила ему летать в ближайшие месяцы.

- Их много, - подполковник вопросительно взглянул на майора, и тот все понял.

- Немедленно вылетаю, - коротко бросил Голубев и побежал на стоянку.

Возвращающихся с задания штурмовиков взлетевшая последней четверка Ла-5 встретила в районе острова Сескар. Вокруг множество вражеских самолетов. Наши истребители с трудом отсекали их от штурмовиков. Звено Голубева с ходу атаковало врага и два "фиата" тут же упали в воду. После очередной атаки загорелся третий. Его поджег капитан Костылев, недавно прибывший из другой части. Отличился и молодой летчик сержант Бычков: сбив четвертый "фиат", он открыл счет личных побед.

Группа истребителей противника явно не ожидала такого натиска. Хотя численное превосходство и оставалось по-прежнему на стороне фашистов, группа была рассеяна.

При подведении итогов вечером подполковник Борисов сказал в заключение:

- Новый тактический прием боевой работы с наращиванием сил себя оправдал. Успех обеспечила и четкая информация об обстановке. В одном бою было сбито четыре вражеских самолета. К сожалению, у нас тоже не обошлось без потерь: погиб замечательный летчик сержант Ильин...

Дела полка в целом шли неплохо. Две эскадрильи "лавочкиных" прикрывали корабли в Финском заливе, сопровождали штурмовиков. Когда требовалось, вели разведку. А оставшиеся пока в части И-16 выполняли главным образом различные задания ночью. Но дальнейшие события показали: обольщаться сиюминутными успехами на войне нельзя. 22 апреля 1943 года погиб командир второй эскадрильи Герой Советского Союза капитан Петр Кожанов. А 4 мая не вернулся с боевого задания командир первой эскадрильи Герой Советского Союза капитан Михаил Васильев. Эти потери глубоко потрясли всех.

Впервые за войну Голубев почувствовал особенно гнетущее одиночество. Ушли из жизни самые близкие друзья, вместе с которыми он два года летал на сложнейшие задания, провел десятки тяжелых боев. На Васильева и Кожанова всегда можно было положиться. Но случившегося уже не поправить...

Обычно людная курилка возле командного пункта, куда подошли Безносов с Голубевым, сейчас пустовала. Спустились в землянку. Здесь тоже властвовала непривычная тишина. Неторопливо просматривал документы командир полка. За дверью, в смежной комнате, работал над боевым донесением начальник штаба. Что-то записывал в вахтенный журнал оперативный дежурный. Под сводчатым потолком землянки висел сизый табачный дым.

Доложив командиру полка о прибытии, Голубев устало сел на стул. Борисов взглянул на замполита и понял, что тот все уже рассказал. Разговора никто не начинал. Зазвонил телефон. Борисов взял трубку:

- Слушаю вас, товарищ полковник.

Выслушав собеседника, подполковник опустил трубку и сказал:

- Комбриг дал отбой полетам. На сегодня - все. После этих слов царившее в землянке напряжение как-то спало. Появилась возможность спокойно подумать о первоочередных делах. А подумать было о чем: за две недели погибли шесть летчиков. Двое из них - Герои, боевые командиры эскадрилий.

- Устали люди, - первым нарушил молчание Голубев. - Сколько уже дней подряд по четыре-пять вылетов делают.

- Нагрузки действительно велики, а силы наши не безграничны. - Борисов постучал карандашом по столу, как бы обдумывая сказанное, затем повернулся к двери соседней комнаты и крикнул начальнику штаба: - Товарищ майор, объявите, что полетов больше не будет, да закажите-ка пораньше ужин. Пусть все отдыхают.

В помещении опять наступила тишина. Не принято было у фронтовиков говорить о душевной боли, сопровождавшей утрату боевых друзей. Но вот Безносов произнес:

- Как вы знаете, извещения родным Кожанова и Васильева уже отправлены. Думаю, надо написать жене капитана Васильева еще и личное письмо.

- Разрешите это сделать мне? - облизывая пересохшие губы, выдавил Голубев. - Васильев мой близкий друг, я и должен писать.

Борисов поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по землянке. Заскрипели под ногами толстые половицы. Взглянув на Голубева, уточнил:

- Вы, кажется, знакомы с женой Васильева?

- Да, еще с довоенной поры.

- Хорошо, - согласился командир полка. - Тогда пишите вы. Утром нам покажете.

После ужина в летное общежитие Голубев не пошел. Чтобы уединиться, заглянул в землянку инженера полка: не свободна ли? Обычно инженер допоздна задерживался на аэродроме. В землянке никого, кроме посыльного, не было. Майор присел, задумался.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное