Читаем Воздушный снайпер полностью

- 33-й, один "горбатый" горит!

- Вижу, - отозвался капитан. - Всем усилить наблюдение за воздухом.

Летчик и стрелок штурмовика не выпрыгнули: земля была совсем рядом. Объятая пламенем машина упала в лес. А эскадрилья повторила удар, и вновь на батарею полетели реактивные снаряды и фугасные бомбы.

Голубев заметил приближающееся звено вражеских самолетов. Оно попыталось на скорости атаковать крайний штурмовик снизу. Капитан предупредил его летчика о грозящей опасности по радио и вместе с ведомым кинулся на "фокке-вульфов". Это был первый бой Василия на Ла-5, и он старался возможно точнее прицелиться. Когда до "фоккера" осталось около шестидесяти метров, открыл огонь. Гитлеровского летчика не спасли ни непробиваемое стекло кабины, ни толстая стальная бронеспинка: вскоре остатки самолета противника догорали на земле. Так в полку был открыт счет на "лавочкине".

Но бой только разгорался. Вверху пара капитана Кожанова уже дралась с подоспевшими шестью "фокке-вульфами", не подпуская их к штурмовикам. Расчетливо сделав переворот, Кожанов зашел в хвост "фокке-вульфа". Порция свинца завершила атаку. Фашист на секунду взмыл горкой и тут же, потеряв скорость, рухнул на землю. Кожанов погнался за оставшимся в одиночестве ведомым.

Но сверху уже пикировали на советского летчика сразу четыре "фоккера". Энергичный маневр, и Ла-5 оказался выше их. Обстрелять его гитлеровцы все же успели. В кабине появился удушливей запах дыма. Летчик бросил машину в скольжение, пытаясь сбить пламя. Это не удалось - источник пожара располагался в фюзеляже.

- Выхожу из боя, - доложил Кожанов Голубеву и под прикрытием ведомого летчика Куликова развернулся в сторону своей территории.

Капитан довел горящий самолет до ближайшего аэродрома, начал садиться. И тут возникла новая опасность - не выпустилась стойка шасси. А языки пламени увеличивались, высота уменьшалась. Оставался единственный выход - немедленно садиться на одно колесо. Кожанов, подводя машину все ниже и ниже, мастерски приземлил ее. Сначала она катила по прямой, но затем, потеряв скорость, опустила крыло и развернулась. Вышедшая стойка сломалась, истребитель пополз по грунту. К счастью, летчик не пострадал.

Куликов, обеспечив посадку Кожанова, поспешил к месту боя. А звено Голубева, сопровождая штурмовиков, отражало атаки десятки "фокке-вульфов". Они коршунами носились вокруг "ильюшиных", кидались в атаку, обстреливали "горбатых" с дальних дистанций. Но приблизиться не спешили - рядом были "лавочкины", о силе которых фашистам, несомненно, было уже известно. И все-таки два "фоккера", осмелившись, прорвались к одной из пар, попытались сбить ведомый штурмовик. Попытка закончилась для них плачевно: Голубев тут же настиг атакующих и сбил одного гитлеровца.

Остальные "фокке-вульфы" отвалили, скрылись за линией фронта. Бой внезапно утих. Все "илы", кроме одного, вернулись на аэродром.

Пока начальник штаба собирал данные о вылете, Голубев переговорил по телефону с командиром штурмового авиаполка Хроленко. Тот поблагодарил истребителей за помощь. Доложил о выполнении боевого задания полковнику Кондратьеву. Комбриг тоже остался доволен работой истребителей.

- Будем считать, - сказал он, - что первая проверка боевых качеств "лавочкина" в вашей части прошла. Что же она показала? Шестеркой, а потом звеном вы попеременно дрались с двадцатью пятью "фокке-вульфами". Три сбиты. У нас пострадал только самолет Кожанова. Значит, боевой экзамен выдержан успешно. Поздравляю, капитан. Поздравляю и вас - с двумя личными победами. Скажите технику, пусть нарисует еще две звездочки на фюзеляже вашего самолета, - Кондратьев крепко пожал руку Голубеву.

Возвратившийся на связном самолете Кожанов после официального доклада Голубеву сокрушенно произнес:

- Жаль, загубил такую машину. Не могу себе простить - проглядел атаку "фоккера".

- Бой - жестокая игра, - успокоил Василий, - а в ней, известно, всякое бывает. Хорошо, что сам цел. А истребитель дадим тебе новый. Теперь они у нас есть! К тому же ты фашиста вместе с самолетом отправил к прапрадедам, так что потеря не напрасна.

- Ты тоже, я слышал, двух завалил.

- Все действовали просто здорово, - ответил Голубев.

Первый бой на "лавочкиных" в конце дня детально разобрали с летчиками. Присутствовавший здесь же полковник Кондратьев поблагодарил гвардейцев. Действия капитана Голубева и лейтенанта Куликова он поставил всем в пример.

События еще долго обсуждали - в столовой и общежитии. А когда гомон в комнатах утих, Василий Голубев придвинул тускло горевшую керосиновую коптилку и сел писать статью в газету "Летчик Балтики". Ему очень хотелось, чтобы о выигранном шестью "лавочкиными" у двадцати пяти "фокке-вульфов" бое узнало как можно больше летчиков.

2

Перейти на страницу:

Похожие книги

Мсье Гурджиев
Мсье Гурджиев

Настоящее иссследование посвящено загадочной личности Г.И.Гурджиева, признанного «учителем жизни» XX века. Его мощную фигуру трудно не заметить на фоне европейской и американской духовной жизни. Влияние его поистине парадоксальных и неожиданных идей сохраняется до наших дней, а споры о том, к какому духовному направлению он принадлежал, не только теоретические: многие духовные школы хотели бы причислить его к своим учителям.Луи Повель, посещавший занятия в одной из «групп» Гурджиева, в своем увлекательном, богато документированном разнообразными источниками исследовании делает попытку раскрыть тайну нашего знаменитого соотечественника, его влияния на духовную жизнь, политику и идеологию.

Луи Повель

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Самосовершенствование / Эзотерика / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное
Жертвы Ялты
Жертвы Ялты

Насильственная репатриация в СССР на протяжении 1943-47 годов — часть нашей истории, но не ее достояние. В Советском Союзе об этом не знают ничего, либо знают по слухам и урывками. Но эти урывки и слухи уже вошли в общественное сознание, и для того, чтобы их рассеять, чтобы хотя бы в первом приближении показать правду того, что произошло, необходима огромная работа, и работа действительно свободная. Свободная в архивных розысках, свободная в высказываниях мнений, а главное — духовно свободная от предрассудков…  Чем же ценен труд Н. Толстого, если и его еще недостаточно, чтобы заполнить этот пробел нашей истории? Прежде всего, полнотой описания, сведением воедино разрозненных фактов — где, когда, кого и как выдали. Примерно 34 используемых в книге документов публикуются впервые, и автор не ограничивается такими более или менее известными теперь событиями, как выдача казаков в Лиенце или армии Власова, хотя и здесь приводит много новых данных, но описывает операции по выдаче многих категорий перемещенных лиц хронологически и по странам. После такой книги невозможно больше отмахиваться от частных свидетельств, как «не имеющих объективного значения»Из этой книги, может быть, мы впервые по-настоящему узнали о масштабах народного сопротивления советскому режиму в годы Великой Отечественной войны, о причинах, заставивших более миллиона граждан СССР выбрать себе во временные союзники для свержения ненавистной коммунистической тирании гитлеровскую Германию. И только после появления в СССР первых копий книги на русском языке многие из потомков казаков впервые осознали, что не умерло казачество в 20–30-е годы, не все было истреблено или рассеяно по белу свету.

Николай Дмитриевич Толстой , Николай Дмитриевич Толстой-Милославский

Биографии и Мемуары / Документальная литература / Публицистика / История / Образование и наука / Документальное