– Мы же не складского приказчика хотим напугать. Все должно быть настолько правдивым, чтобы внушило им реальную опасность. Мы раздобудем жестяную лампу и свежего рыбьего жира – подожжешь и перебросишь через забор. Жир растечется, вспыхнет. Чадить будет как надо, и вони до небес. А потом просто кричи «Пожар!», пока кто-нибудь не обратит внимание. Долго ждать не придется. После этого исчезаешь и дожидаешься нас.
Женщина с Медного Берега кивнула. Губы сложились в тонкую, злую улыбку.
Алис побарабанила пальцами по столу.
– Есть еще закавыка. Допустим, нас приводят к кинжалу, красиво и замечательно. Но ведь надо его еще отобрать.
– Сделаем правильно – они не поймут, что мы рядом, – сказала Сэммиш. – Налетим врасплох – сумеем их положить.
– Я не сумею, – сказала Алис. – Хоть и стремилась стать отпетой бандиткой. Внушала, будто мокруха мне нипочем. Но пришел час – и я не смогла. Как бы отчаянно ни хотела. Не сумела тогда – нельзя полагаться, что сумею сейчас. Прошу за это прощения.
Улыбка женщины потеплела, смягчаясь.
– Убивать и умирать – работа серьезная. Легкомыслие тут обходится дорого. Урок для мудрых и удачливых.
– Да и мне такое говно несподручно, – сказала Сэммиш. – Но… хорошо. Я тебя услышала. Если дойдет до крайнего – буду валить сама.
43
Нечто, называвшее себя Китамар, сидело в зеленом садике и потягивало из серебряного кубка яблочный сидр. Процеженное сквозь листья, солнце теряло весеннюю яркость, и существо своими новыми ушами слушало птичьи трели и стрекот крылышек насекомых. Жизнь в череде разных тел делала его любителем чувственных наслаждений, даря с каждым новым восприятием особую сладость. Но делала и стратегом, умудреным в управлении собственным, своеобразным циклом существования.
Оно скучало по Трегарро, хотя трудно сказать, насколько эта привязанность была обусловлена его личной приязнью к подручному, а насколько – остаточными эмоциями Андомаки. Если бы не нужда в ней – если б Ирана и Таллис не посадили на трон ублюдка-подкидыша, – Андомака и ее капитан могли бы стать любовниками на ближайшие годы. Но одним из первых его поступков в начале каждого нового цикла был разрыв с людьми, ранее близкими новому телу. Преобразование слишком часто лишало силы духа и мужества тех, кто хорошо знал замененную личность.
Осай дни напролет проводил с любимым учителем – как только оно заняло тело князя, выслало наставника прочь. Оно намечало убрать со двора Халева Карсона, когда будет в Бирне а Сале. В древние времена ему с трудом удавалось избегнуть гибели от рук детей и возлюбленных, убежденных, что перед ними самозванец-захватчик. Связь Трегарро с Андомакой должна была прерваться неделями ранее, однако капитан был посвященным Братства. Он знал, кто оно такое и кем было прежде. И смысл оставлять Трегарро при себе был продиктован борьбой за возвращение существа на исконное место. А если улыбнется удача, залатанный человек исполнит задание и заживет полной, счастливой жизнью в ином краю и плоть Андомаки не накличет на него несчастья. Отослать его отсюда было не только разумной стратегией, но еще и добрым поступком.
Оно поднесло кубок к губам и выпило. Перед этим в сидр залетела мелкая мошка и умерла. Почти невидимая, крохотная неровность на поверхности жидкости. Ее оно тоже выпило.
Инлисская девчушка-служанка прошаркала из арочного прохода в дом – в согбенной, стеснительно-извиняющейся позе. Оно опустило кубок.
– Простите, пожалуйста, госпожа, – начала девчонка. – Но там человек из дворца. Он сказал, что все будет хорошо.
– Кто он и что будет хорошо, по его словам?
– Это молодой Карсен, госпожа. Доверенный князя. Он сказал, что знает вас с детских лет и вы не станете обижаться.
Существо встало, позабыв о напитке.
– Не обижаться на что?
Служаночка несчастно всплеснула руками.
– Он во внутреннем храме, госпожа. Мы знаем, что туда нельзя никого впускать, но там нет дверей, а он настаивал, и никто не решился обнажить против него клинок…
Нить Китамара скользнула мимо служанки. Сердце забилось чаще. Возможно, Трегарро добился упеха. Столь же возможно, потерпел неудачу. Или все это чистое совпадение, и боги привели сюда мальчишку Карсона, потому что оно мысленно его помянуло.
Оно вступило во внутренний храм, заложив руки за спину. От томления, недоверия и страха помещение казалось ярче. Лампы горели на положенных местах, отражая геометрию звезд и реченья богов. Древние гобелены неподвижно висели на стенах, а игровая доска лежала на алтаре, и бусины были расставлены согласно последней неоконченной партии. Выбивался из общей картины, как мушка в бокале, лишь Халев Карсон – он, тоже заложив руки за спину, мерил шагами пол с пренебрежительным видом. Будто оценивал предмет искусства, который ему не особенно нравился.
– Карсен, – сказало оно, выдерживая тон ровным. – Вы же знаете, у нас есть более удобные покои для встреч. Которые не являются священными обрядовыми залами.
– Понимаю, мне не стоило сюда входить. Но любопытство тяжело пересилить. Приношу извинения.