Они вошли в полутемный зал клуба. Официант, кивнув приветливо Федору и окинув быстрым взглядом его спутницу, проводил их к столику справа от подиума.
– Воды, – сказала Майя. – Без газа, любой минеральной.
– Как всегда? – спросил официант, переводя взгляд на Федора. Тот кивнул.
– Вас здесь знают?
– Я был знаком с одним завсегдатаем «Белой совы», пришлось здесь бывать, – ответил Федор скромно.
– Виталий Щанский сказал, что вы сыщик! – Она уставилась на него неподвижным взглядом светлых глаз.
«Арктический лед! – вспомнил Федор. – Цвет арктического льда… что-то было такое. Сейчас… – Он сосредоточенно копался в памяти, как будто это так важно. – Собака-лайка с глазами цвета арктического льда! Ну да! На сайте кинологов…» – Он натолкнулся на откровенно любопытный взгляд Майи и смутился.
– Ну что вы, какой я сыщик!
– Виталий сказал, что вы работали в… ментовке.
Федор улыбнулся – сленговое словцо в ее устах прозвучало забавно.
– Работал.
– А почему бросили?
Полина спросила его о том же.
– Даже не знаю, исчерпался, наверное. А философия привлекала меня всегда.
– Он еще сказал, что вы по старой памяти помогаете бывшим коллегам. Он утверждает, будто вы спасли его, это правда? – Она со странным напряжением вглядывалась в его лицо.
– Вам нужна помощь?
– Нет! Федор, я рада, что мы познакомились! Вы… рыцарь, вам можно довериться. Вам нужно было родиться во время Средневековья, когда еще существовали понятия о чести, а воины являлись учеными и философами. – Она накрыла его руку ладонью, и снова он подивился тому, что ее рука ледяная.
Странное, однако, заявление… Он кивнул, раздумывая над ее словами. Довериться? В чем?
Официант принес заказ – бокал с водой для Майи, коньяк, лимон и орешки для Федора. Это избавило его от необходимости отвечать.
В зале меж тем приглушили свет. Два мощных софита с боков освещали сцену. Бойкий конферансье выбежал на ее середину, поднял руки, призывая к тишине, и объявил:
– Стелла!
Взрыв аплодисментов, крики! И… пустая сцена. Прошла минута, другая. Сцена по-прежнему оставалась пустой. Публика стала вскакивать с места и скандировать: «Стелла! Стелла!!» Софиты погасли. Остался лишь источник рассеянного света где-то наверху…
Ожидание зрителей достигло накала, в зале стоял рев. На сцену неверными шагами, спотыкаясь и останавливаясь после каждого шага, вышла высокая женщина в длинном черном платье.
Федор пристально вглядывался в ее лицо. Она остановилась в центре подиума, застыла неподвижно, с закрытыми глазами, вдруг понял Федор. Веки ее были серебряно-синими, лицо бледным, полоска длинного рта темно-красной. И бледное лицо, и длинные черные волосы, и платье были усыпаны мелкими блестками, звездной пудрой, тускло переливающейся в неярком свете.
Зал стих. Стелла открыла глаза, сделала шаг вперед, протянула руки и запела. У Федора мороз продрал по коже. У Стеллы был сильный голос необычного тембра. Песню Федор знал – «Адажио» Альбинони. Впервые он услышал ее в Барселоне, прямо в парке на концерте какой-то дешевой группы. Заезженное, «запетое», набившее оскомину…
Стелла пела без сопровождения на английском языке. В голосе ее, изумительно красивом и редком, была такая вселенская тоска, такая невыплеснутая сладкая и горькая боль потерянной любви, что Федор невольно сглотнул. Голос взлетал, падал до шепота, звучали в нем стон, слезы, мольба и надежда…