– Фройляйн, мне не надо денег, – поклонился барышне Анатолий и повернулся к хозяину: – Я безработный и хотел бы у вас трудиться.
Хозяин склонил голову набок, наморщил лоб и глянул на посетителя испытующе. Потом спросил:
– С металлом приходилось работать?
– Нет. Я медик по профессии, – признался Анатолий будто в чем-то постыдном.
– Медик! – изумился хозяин. – На что мне медик?! Если я во время работы обрежу палец, я сам его и перевяжу! – пошутил он и громко засмеялся.
Барышня тоже хохотнула. Анатолий с великим трудом выдавил улыбку.
Да, глупо получилось. Надо уходить.
– Клиентов обслуживать сможете? Принимать заказы, выписывать квитанции? – внезапно спросил хозяин, и Анатолий взбодрился:
– Могу!
– Думаете, у вас получится?
– У меня учтивые манеры, – сдержанно похвалился Анатолий.
– Ладно, Фрида, запиши его адрес, – велел хозяин. – Мы вам сообщим, если что-то появится.
– Скажите ваш адрес, – равнодушно буркнула Фрида, и Анатолий сказал:
– Hauptpostamt[79]
, до востребования.Хозяин и Фрида взглянули на него испуганно. Возможно, им никогда не приходилось писать на Hauptpostamt.
Уходя, Анатолий изобразил неловкий поклон. Хозяин несколько раз задумчиво кивнул на прощанье.
Конечно, это было всего лишь вежливой отговоркой, но она вселила в Анатолия подобие бодрости. Впрочем, он не намеревался сидеть и ждать у моря погоды.
На Постдаменплатц в небольшой прачечной, лишь только Анатолий вошел, толстая хозяйка в белом переднике, шуршащем крахмалом, схватила его за рукав и повернула к двери, придирчиво осмотрев потом свою руку – не испачкалась ли.
В магазинчике «Перчатки» милая молодая женщина сочувственно оглядела Анатолия и сказала мягко: «К сожалению, места для вас нет». Видно было, что ей и впрямь жаль.
– Не нужен ли вам помощник? – спросил Анатолий у мужчины с ручной тачкой, который продавал апельсины напротив Потсдамского вокзала. Тот велел приходить к восьми, а там видно будет:
– Если старуха моя не придет, вы мне поможете.
И, заметив голодный взгляд Анатолия, дал ему, после долгих поисков и тщательного отбора, апельсин с пятнышком зеленой плесени.
Заведующий угольным складом в районе Северного вокзала, крепкий коротышка, долго осматривал Анатолия цепким взглядом снизу вверх. Потом потребовал показать ему бицепсы. Но чего не было, того не было!
– Не-е-е-а, – разочарованно протянул угольщик, однако, когда Анатолий был уже на пороге, хозяин вдруг окликнул его:
– А писать как следует умеете?
– Умею, – удивился Анатолий.
– Хотя нет, – отмахнулся угольщик. – Вы же русский, да? А мне надо, чтобы по-немецки умели писать.
– Я пишу по-немецки без ошибок, – сообщил Анатолий, однако угольщик недоверчиво ухмыльнулся (видимо, это казалось ему невозможным) и снова протянул:
– Не-е-е-а!
В продовольственной лавке близ Александерплатц Анатолию отказали в работе, но предложили просроченную ливерную колбасу и две черствые булочки. Возражать он не стал.
Россия – Берлин, 1918–1922 год
Анна Филатова приоткрыла окно, чтобы проветрить: в комнате витал навязчивый аромат дешевых духов Татьяны Боткиной и еще более удушливый запах – коварства и интриги. Потом легла на кровать, подоткнув повыше подушку, чтобы удобней было читать, и некоторое время смотрела на клеенчатую обложку тетрадки, не решаясь ее открыть. Чудилось, Анна стоит на каком-то пороге… и после того, как она его переступит, для нее начнется совсем другая жизнь.
Отчего-то было не по себе…
Наконец она отважилась, открыла тетрадку и прочла первые строки, написанные по-русски мелким, но довольно разборчивым почерком, так непохожим на почерк Анастасии, который она, Анна, переняла в свое время не без труда:
Анна Филатова испытала странное чувство, прочитав эти строки. И страшно ей стало, и в то же время ревность охватила. Наверное, что-то подобное могла бы испытать женщина, которая прочла бы письмо любимого человека, адресованное другой, но написанное в тех же выражениях, которые он обращал раньше к ней.
Это было глупо, Анна понимала это и понимала, что надо читать, читать, и не просто читать, но и запоминать каждое слово!
Она должна чувствовать себя уверенней, чем раньше, перед всеми этими людьми, которые рассматривали ее так недоверчиво и даже презрительно…
Переведя дыхание, она углубилась в чтение: