Я разворачиваюсь и шагаю к туалету.
Я стою перед зеркалом. Этим утром я не сдала автопортрет. Я не сделала ни одного снимка, даже плохого. Мисс Дилейни попросила сдать фотографии в конце занятия, и я просто взяла рюкзак и ушла, пока остальные складывали работы в стопку.
Сзади по обе стороны от меня тянутся пустые кабинки с серебристыми дверями. Я наклоняюсь над раковиной, прильнув к зеркалу, и вглядываюсь в свое лицо. Я не знаю, что вижу, и даже не знаю, что хочу увидеть.
Иногда мне нравится думать, что моя травма заметна невооруженным взглядом, – как у Мелани, только не так вызывающе. Я представляю, как люди гадают, что за трагедия произошла в моей жизни. Но иногда мне хочется быть как Дилан, Мэдди и их друзья, которые явно повидали всякое и переживали трудные времена, но в то же время совершенно здоровы на вид.
Раз уж на то пошло, я даже не знаю, могу ли как-то повлиять на это. Я отхожу от зеркала. Я не знаю, что вижу.
Когда уроки заканчиваются, я вслед за Дилан иду с английского в научный корпус. Мы одновременно открываем шкафчики. Я поглядываю на нее, пытаясь выбрать момент и поздороваться, но она словно меня не замечает. Из ее кармана доносится жужжание, и она достает телефон.
– Привет, – говорит она кому-то. – Да, я как раз выхожу.
Она закрывает шкафчик и выходит, продолжая разговаривать.
А я думаю: как же все-таки забавно, что тот единственный раз, когда я была готова за себя постоять, когда я точно знала, что сказать, речь шла о несуществующей дружбе.
Я быстро иду домой, прохожу в свою комнату, открываю рюкзак и начинаю читать. Она нужна мне.
К концу записи меня колотит. В глазах плывет. Я зарываюсь лицом в подушку, хватаю обеими руками стеганое одеяло и пытаюсь его порвать, но ничего не выходит. Я представляю, как она лежит в гробу на кладбище, где я бывала всего раз и никогда не побываю снова. Хорошо ей, наверное: она ничего не чувствует, она просто ушла и не знает, во что превратилась моя жизнь. Она исчезла без следа, а я вот-вот взорвусь от переполняющих меня эмоций. Я заталкиваю угол одеяла в рот и кричу, надсаживая горло, но одеяло приглушает звук. Я не знаю, что такого ужасного было в ее жизни, чего нельзя было исправить. Что она чувствовала, чего не могла преодолеть. Когда дышать становится тяжело, я выплевываю одеяло и вижу, что мои зубы почти не оставили на нем следов – лишь едва заметные вмятинки, которые с трудом можно различить.
Я просыпаюсь позже, когда на улице уже темно; дневник Ингрид все еще открыт на последней прочитанной записи. Я слышу, как родители внизу готовят ужин. Мне нужно прибраться в комнате – скоро придет Тейлор, но я хочу есть.
– Привет, спящая красавица, – приветствует меня папа, когда я захожу на кухню.
– Привет, – бормочу я.