Он рассеянно кивает, вертя в руках искусственный подсолнух, который я воткнула в трещину в стене. Искусственные цветы для него как личное оскорбление.
– Если хочешь, я посажу для тебя живые.
Вот он, момент, когда я должна уничтожить себя в его глазах. Что бы Уэсли ни увидел во мне сегодня, что-то, заставившее его остановить машину и наброситься на меня с поцелуями, должно исчезнуть. Прощай, ощущение самой настоящей близости в моей жизни. Прощай, очаровательный медведь, который протирает мои очки своей рубашкой и завязывает мне шнурки. Я тебя никогда не забуду.
– Пластиковые цветы мне нравятся больше живых.
Тут он должен зашипеть и перекреститься, но ничего не происходит.
– Чудовище, – ласково отзывается Уэсли, крутя жесткие лепестки. Потом вставляет подсолнух на место. – Наверху есть несколько шелковых цветов. Принесу тебе сюда.
Да что ж такое! Я даже отпугнуть мужчину правильно не могу. Может, все дело в комбинезоне. Слишком большое декольте.
Он так близко, что мне приходится дышать ртом, чтобы не сломаться окончательно под действием этого восхитительного аромата, но все без толку. Деревянные пуговки на кардигане – в виде миниатюрных слоников. Мы приближаемся к критическому уровню мечтательности. SOS! SOS! Где-то в уголке сознания я на полном ходу выпрыгиваю из несущегося автомобиля.
– Это… – Во рту пересохло. Ничего кроме «М-м-м» мне говорить нельзя, я сама себе не доверяю.
– Составить тебе компанию? У нас еще осталось последнее невыполненное желание, если ты готова рискнуть.
Черт возьми, а ведь он прав. Мы выполнили три из четырех последних желаний Вайолет, осталось одно.
– Ты хочешь посмотреть фильм и приготовить пончики? Со мной? «Прошу, скажи да, – мысленно умоляю я. – Но тебе также придется отказаться».
– Мы вроде как должны, – пожимает плечами он. – Тысячелетнее проклятие и все такое.
Интересное развитие событий! И этот же мужчина всего несколько недель назад говорил мне, что бабушка Вайолет пошутила, что это просто капризы – будто собирался и вовсе их проигнорировать.
Думаю, как бы получше сформулировать «может, в другой раз», но тут Уэсли вздыхает.
– Все дело в поцелуе, да? – убитым голосом скорее констатирует, чем спрашивает он.
– Что? – Я прекрасно знаю, «что», и просто пытаюсь тянуть время.
– Поцелуй. Тебе не понравилось. Или больше не нравится. Ты подумала и пожалела.
– Ты смеешься? Я думать ни о чем другом не могу и жалею только, что тогда пришлось остановиться. – Слова вырываются прежде, чем я успеваю поймать их и сварить правду в едкой язвительности.
Выражение его лица меняется, становится четче, ярче. Он делает шаг ко мне. Опасно, как опасно.
А я… я слабая. Внутренний стержень, похоже, мне делали производители туалетной бумаги. Я хочу быть властной, непреклонной, устрашающей, а вместо этого я как росинки на розах, как носик котенка. Вся моя решимость – точно пух одуванчика, дунь – и разлетится. Когда он смотрит на меня вот так, все слова, что я знаю, рассыпаются в стороны, точно пригоршня конфет-сердечек. Что я там говорила про то, что такие как мы – последний оплот в борьбе против зомби на случай апокалипсиса? Какая бессовестная ложь. Да я первой смиренно поклонюсь и принесу зомби присягу на верность.
– Это правда? – уточняет он с убийственной мягкостью.
А я только смотрю на него взглядом, в котором явно читается «Только не это», надеясь, что если смотреть достаточно долго, он превратится в какую-нибудь карикатуру на себя, но происходит самое ужасное: он встал прямо в круг света под настенным светильником и сейчас больше чем когда-либо похож на архангела.
– Да, – признаю я, сглотнув. – Это правда, но идея ужасная. Мне кажется… Я думаю, сейчас проводить время вместе – ужасная идея.
Он замирает в нескольких сантиметрах, спрятав руки в карманы. Опустив голову, пристально смотрит мне в глаза. Короткое тихое слово падает, точно булавка на каменный пол, звон эхом разносится в тишине.
– Почему?
Очень хочется спрятаться, закрыть лицо руками, но я сдерживаюсь. Может, не видя его, я могла бы быть сильнее. Ну, точнее, не видя и не чувствуя запах. И еще не слышать бы. Мне просто необходим какой-то шлем, лишающий всех чувств сразу.
– Потому что ты мне нравишься, – наконец на одном дыхании признаю я.
– Это… эм… что ж. – Он разворачивается, изучая теперь потолок. – Это хорошо? Да. Это очень хорошо. – О господи, он же покраснел, и как сильно! – Потому что ты мне тоже. – Уэсли откашливается. – Ты мне… тоже нравишься. – Он нервно рассматривает свои ладони, потом убирает обратно в карманы и все еще не может поднять на меня взгляд.
Это самое мучительно произнесенное «я тоже» в истории человечества. Меня накрывает безумным желанием встать на одно колено и сделать ему предложение.