Читаем Жили два друга полностью

Короче говоря, пенициллиновая блокада. Мы делаем все, что в наших силах, но, увы, - он развел руками, - в больничной аптеке осталось с десяток ампул. А её нужно держать на пенициллине ещё недели две.

- Я все понял, - перебил его Демин. - Сколько ещё ампул надо и сколько это будет стоить?

Хирург грустно улыбнулся:

- Дорогой мой летчик, ни в одной аптеке города пенициллина вы не найдете. Только на рынке, у каких-нибудь перекупщиков, и то за баснословные деньги.

- И все-таки сколько это будет стоить?

Хирург назвал цену. Надо было отдать все, что оставалось у них с Заремой на сберкнижке.

- Хорошо. Будет сделано. Скажите, к какому нужно, числу?

- Дня через три, - не сразу ответил врач, а про себя подумал: "Что за странный парень?! На его лице такое выражение, будто достать пенициллин все равно что купить пачку фруктового мороженого".

- До свидания, - произнес Демин, и хирург крепко пожал его руку.

* * *

На толкучке Демину объяснили, что пенициллин можно достать в одном только месте - в маленькой пивнушке, прозванной невесть за что "Славянским базаром", куда заходят погреться матросы с торговых океанских судов. Демин надел сапоги, старую гимнастерку со опоротыми погонами, прикрепил к ней свои боевые награды и двинулся в порт. Искать долго не пришлось. Первый же гуляка, запинаясь, изрек:

- "Сл-лавянский базар"? Подумаешь, какая премудрость. Это же легче, чем к столбу каменному пришвартоваться. Иди, браток, два квартала прямо, третий налево, там и увидишь.

Демин быстро пошел вперед и даже не обернулся на брошенный ему вслед оклик:

- Эй, браток, а за консультацию?.. На кружку пива не хватает.

По узким грязным ступенькам спустился Демин в подвальное помещение, наполненное табачным дымом, винными парами и людским гомоном. Толстая буфетчица качала за стойкой пиво. Демин попросил кружку и долго примерялся, за какой бы столик сесть. Наконец выбрал компанию, показавшуюся более трезвой: чуть подгулявшего краснолицего боцмана, угощавшего, по всей видимости, своих матросов, потому что, похлопывая пх по крепким спинам, он беспрерывно повторял: "СашкаВанька, Сашка-Ванька, разлюбимые братаны, основа моей команды!" Раскрасневшееся лицо боцмана окаймляла рыжеватая шотландская бородка, взбегавшая к вискам жесткими бакенбардами. С припухшего лица смотрели полуприщуренные голубые глаза. Их взгляд как-то сразу расположил Демина.

- К вам подсесть можно? - деликатно осведомился он, не решаясь сразу поставить на замызганную клеенку пенистую кружку.

- А, летчик! - воскликнул боцман с таким видом, словно бы лет десять, не меньше, знал Демина. - Садись, дружище. - Он распахнул картинным жестом черный бушлат, раскрывая матросскую форменку с тельняшкой. - Люблю летчиков! Я в войну на Севере на караванах ходил, так они нас от "мессеров" спасали.

А у тебя, браток, четыре боевика? На какой же матчастп работал?

- На ИЛах, - ответил Демин и с жадностью отхлебнул глоток холодного пива, вкус которого давно уже был им забыт.

- На "горбатых"! - воскликнул боцман. - Сашка - Ванька, разлюбимые братаны. Какого же вы дьявола сидите? Или вы не видите, что у нашего друга летчика опустела посудина? А ну в очередь, салажата, и от моего имени добудьте у тети Мани сто пятьдесят и ещё пару пива.

У боцмапа была странная фамилия: Кирка.

Через несколько минут боцман уже знал историю, пригнавшую Демина в "Славянский базар", и даже протрезвел от этого малость. Подперев красные, обветренные щеки огромными ладонями, покачивая коротко остриженной головой, он нараспев повторял:

- Значит, тебе надобен пенициллин, летчик. Сложнее дела, если по правде сказать, не придумаешь. Однако не я буду, если не помогу. Знаешь что, браток, - хлоппул он дружески Демина по коленке, - в данной ситуации пенициллин может добыть только один человек - Витька Полиглот. То есть, я виноват, такую сволочь человеком называть, по правде говоря, грешно. Подонок, рвач, обдирала. Но без него не обойтись.

Демин обеспокоенно вздохнул.

- Так ведь его же ещё и найти надо?

- Найти! - заорал боцман. - Да он от нас через два столика сидит. А ну, Сашка-Ванька, два моих верных братана, приведите-ка мне этого прохиндея Витьку Полиглота. - Сашка и Ванька, оба конопатые, вихрастые крепыши невысокого роста, с рвением, достойным подлинных адъютантов, бросились выполнять поручение. Боцман с одобрением посмотрел им вслед: - Видал, уважают.

В клубах табачного дыма появился долговязый парень в вельветовом пиджаке и остроносых полуботинках. Маленькие глазки оценивающе остановились на летчике.

Узнав, о чем идет речь, он подозрительно покосился на деминские ордена и медали.

- А он того... не выдаст?

- Дурак, - беззлобно сказал Николай, - у меня жена в тяжелом состоянии. Руку бы отсек себе, если бы понадобилось, чтобы лекарство достать.

- Значит, любишь, - хихикнул Витька Полиглот, но тотчас же смолк, остановленный свирепым взглядом.

- Молчи! - грозно выкрикнул боцман. - Что ты можешь поднимать в любви. Не тебе о высоких материях рассуждать. Дуй за ампулами, и чтобы в один момент вернулся. Да летчика обсчитать не вздумай.

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих казаков
100 великих казаков

Книга военного историка и писателя А. В. Шишова повествует о жизни и деяниях ста великих казаков, наиболее выдающихся представителей казачества за всю историю нашего Отечества — от легендарного Ильи Муромца до писателя Михаила Шолохова. Казачество — уникальное военно-служилое сословие, внёсшее огромный вклад в становление Московской Руси и Российской империи. Это сообщество вольных людей, создававшееся столетиями, выдвинуло из своей среды прославленных землепроходцев и военачальников, бунтарей и иерархов православной церкви, исследователей и писателей. Впечатляет даже перечень казачьих войск и формирований: донское и запорожское, яицкое (уральское) и терское, украинское реестровое и кавказское линейное, волжское и астраханское, черноморское и бугское, оренбургское и кубанское, сибирское и якутское, забайкальское и амурское, семиреченское и уссурийское…

Алексей Васильевич Шишов

Биографии и Мемуары / Энциклопедии / Документальное / Словари и Энциклопедии
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное