Читаем Жили два друга полностью

- Так... - Он долго и напряженно молчал. Обветренные, обкусанные губы сжались. Он глотал подступивший, стиснувший дыхание комок и не мог проглотить. Он думал сейчас не о себе, а об этих людях, приехавших с боевого аэродрома, чтобы на всю жизнь с ним проститься. Мог ли он на них роптать? Он провел с ними долгие месяцы войны, делил опасности на земле и в воздухе. Он был связан с ними одной незримой нитью, и эта нить теперь обрывалась.

- Ты свое сделал, Коля, и сделал отлично, не хуже меня или вот его, Чичико Белашвили. Так, Чичико?

Грузин замотал лобастой головой.

- Слушай, какое может быть сомнение. Ва! Конечно, так.

- А на Берлин... на Берлин мы за тебя слетаем, Коля. И на стене рейхстага за тебя распишемся.

- Словом, все будет как у тебя в песне, - перебил Ветлугина Чичико и тихонько напел:

Отсюда до Берлина рукою нам подать,

Скажите-ка, ребята, какая благодать!..

Мы Геринга повесим,

Адольфа в плен возьмем,

И на стене рейхстага

Распишемся огнем.

- Я эту песню перед первой штурмовкой Берлина всему летному составу прикажу исполнить, - тряхнул головой Ветлугип.

- Почему только летному, командир? - запротестовал Чичико. - И техническому прикажите.

Демин закрыл веко, потому что она все-таки пробилась, эта проклятая незапланированная слеза.

Ветлугин встал, с подчеркнутым вниманием посмотрел на часы. Ему теперь было легче договаривать все остальное.

- Зарема поедет с тобой. Ваши чемоданы мы оставили в холле. И ещё один. Там всякие отрезы: и мужские, и женские. Кто его знает, если вдруг тебя уволят в запас, то на первых порах вам с ней будет не так уж легко. А с нашей помощью вы как-нибудь сумеете и обшиться и обуться:

- Вот еще! - забунтовал Демнн. - Не буду я носить фрицевское. Да вы в уме?

- В уме, Коля, - мягко улыбнулся Ветлугин. - Мы тебе дарим не какие-нибудь обноски, а самое новенькое из запасов немецкой легкой промышленности, а она не самая последняя в Европе, ты это должен помнить ещё по учебникам седьмого класса.

- И помню, - улыбнулся летчик. - От экономического потенциала никуда не уйдешь.

- Вот мы и попытались создать вам с Заремой небольшой экономический потенциал, - кивнул командир .полка на чемодан.

Демин вое ещё молчал; затем натужно проговорил:

- Спасибо, друзья, верю, что вы не забудете Кольку Демина...

- В городе, куда тебя отправляют на операцию и лечение, военкомом работает полковник День добрый, мой Друг...

- Я не привык с полковниками общаться, - буркнул Демин, - привык на равных.

- Не ниже маршала, - кольнул Ветлугин, и Демнн умолк. - Слушай меня дальше, - продолжал подполкозник. - Так или иначе, но, если тебя, не дай бог, спишут, тебе не миновать военкома. Так вот. Передав ему этот пакет, ты можешь рассчитывать на повышенное внимание с его стороны.

- А вы уверены, что этот Деньдобрый вас не забыл?

- Уверен, - отрезал Ветлугин. - А теперь извини, наше время, как говорится, истекло. Прощай, дружище.

Одного тебе счастья в нашей нелегкой жизни. И ещё помни, что полк тебя никогда не забудет.

- Отпеваете? - криво усмехнулся Николай.

- Я не поп, - строго заметил Ветлугин. - А слова эти говорю не только от своего имени. Полк тебя не забудет. - Он встал у изголовья на колено и поцеловал Демина в лоб, словно целовал знамя. Потом приблизился к Магомедовой, обнял и её.

- Гляди за ним... многое теперь и от тебя зависит, - сказал он полушепотом.

- Я понимаю, - таким же полушепотом откликнулась и она. - Будет исполнено, товарищ командир.

- Вот и хорошо, - громко заключил Ветлугин. - А теперь мы пошли. Счастья вам, ребята. Одного только счастья.

* * *

Солнце успело уже высоко подняться над острыми макоьками сосен, густо окруживших здание госпиталя.

Яркие блики скользили по бронзовому барельефу матери, несущей на руках ребенка, но от этого лицо её не стало веселее. Жизнь в палатах всех шести этажей шла своим чередом. Пожилая нянечка убрала после завтрака тарелки, а потом двое рослых санитаров-солдат осторожно вынесли кровать с тяжело дышавшим во сне пехотным комбатом. Демин и Зара услышали, как хлопнула дверка лифта, и раненый вместе с санитарами отбыл то ли на верхний, то ли на нижний этаж. А потом те же санитары внесли другую, застеленную свежим бельем койку, и один из них, улыбнувшись Магомедовой, сказал:

- Это для вас.

Демин спал или делал только вид, что спит. Зарема, плохо отдыхавшая в эту ночь, тоже прилегла. Почему-то вспомнила суматошливую Женьку и не удержалась от улыбки. Они не могли определить, сколько прошло времени с тех пор, как умолк в палате разговор, когда раздался страшной силы взрыв, всколыхнувший здание госпиталя. В коридорах началась беготня, послышались испуганные выкрики. Открыв глаза, Зара в ужасе увидела, как валится на стену рыжий ствол многолетней сосны.

За окном распускался огромный столб дыма, перемешанного с песком и землей.

- Коля, нас бомбят, - кинулась она к Демину, но он давно уже проснулся.

- Успокойся, - усмехнулся он, - мы с тобой на третьем этаже и едва ли успеем добежать до убежища...

А впрочем, иди одна, обязательно иди!

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 великих казаков
100 великих казаков

Книга военного историка и писателя А. В. Шишова повествует о жизни и деяниях ста великих казаков, наиболее выдающихся представителей казачества за всю историю нашего Отечества — от легендарного Ильи Муромца до писателя Михаила Шолохова. Казачество — уникальное военно-служилое сословие, внёсшее огромный вклад в становление Московской Руси и Российской империи. Это сообщество вольных людей, создававшееся столетиями, выдвинуло из своей среды прославленных землепроходцев и военачальников, бунтарей и иерархов православной церкви, исследователей и писателей. Впечатляет даже перечень казачьих войск и формирований: донское и запорожское, яицкое (уральское) и терское, украинское реестровое и кавказское линейное, волжское и астраханское, черноморское и бугское, оренбургское и кубанское, сибирское и якутское, забайкальское и амурское, семиреченское и уссурийское…

Алексей Васильевич Шишов

Биографии и Мемуары / Энциклопедии / Документальное / Словари и Энциклопедии
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное