Она застонала чуть слышно, поцеловала Мишу с ответной страстью, прижимая его голову к себе.
— Даша…
Он подхватил ее на руки и понёс в спальню. Слезы катились по ее щекам, Дашка всхлипывала, крепко обнимая Мишу, боясь, что сон развеется и вернётся прошлое, накроет чудовищной ненавистью.
— Миша… — прошептала его имя тихо.
— Не плачь, прошу тебя… Скажи, что я нужен, не молчи… Мне нужна твоя любовь…
— Люблю… — выдохнула, глотая слезы. — Люблю тебя…
Миша освободил ее налитые девичьи груди из кружевного заточения бюстгальтера и жадно втянул ртом тугие вершинки.
— Боже… Как же долго тебя не было. Мне кажется, прошло сто лет. — Простонал Миша.
— Я хочу тебя… — выдохнула Даша и скользнула пальчиками к пуговицам сорочки Миши. — Хочу заняться с тобой любовью.
— Да, именно так. Никогда больше не называй то, что мы сейчас будем делать, иначе…
Волшебная ночь истаяла в пламени зимнего рассвета. Тусклые лучи солнца пробрались через щель тяжёлых портьер. Миша проснулся в обнимку с обиженным Мэтью: хозяева выставили его ночью за дверь. Они с Дашей любили друг друга… Залечивали глубокие раны тихим шёпотом срывающихся с губ признаний, нежными поцелуями и касаниями, не могли отвести глаз друг от друга, отнять губ и рук.
Как Дашка допустила мысль, что он откажется? Он скорее разрушит весь мир за неё или сдохнет сам. Она — его. Его дар и любовь, его слабость и счастье…
Ноздри щекотал ванильный аромат, пробуждая зверский аппетит. Из кухни доносились ее тихие шаги, лилась вода в раковине, слышался звон посуды и кастрюль. В его дом вернулась душа… Грустные воспоминания резали память, словно лезвие: когда-то Фил подтрунивал над реакцией Миши на готовку жены, а он раздражался и затыкал ему рот.
Миша погасил в себе искушение ворваться в кухню немедленно, потрепал Мэтью за ухом и поспешил в душ. Он наскоро вымылся, на ходу обтерся полотенцем, натянул спортивные штаны… и замер.
Даша пела. Миша застыл в дверях, боясь пошевелиться. Она исполняла чудесную балладу, соединившую их жизни в одну…
— Я влюбился в тебя после этой песни.
Даша вздрогнула от пробирающегося под кожу хрипловатого шепота. Замолчала и обернулась, широко распахнув глаза. Интересно, он долго стоял в дверном проеме и слушал, как она поёт?
— Правда? Значит, ты тогда… — воскликнула она, изображая на лице недоумение.
— Да, подслушивал. — Виновато кивнул Миша.
Даша опустила взгляд на его босые ступни и покраснела. Из одежды на Мише — спортивные домашние штаны, низко сидящие на бёдрах.
Он походил на хищника, замершего во время прыжка: мышцы на его обнаженной груди и руках натянулись канатами, в глазах огненной лавой плескалось возбуждение. Желание немедленно прикоснуться к Даше едва не поглотило его, уступив другому желанию — удовлетворить любопытство…
— Расскажи мне об этой песне, родная.
Даша положила лопатку на стол и приосанилась.
— После смерти мамы я придумала легенду о мире грёз. — Ответила она, грустно улыбнувшись. — Люди боятся видеть мертвецов в сновидениях, а я, закрывая глаза по ночам, надеялась увидеть во сне маму… Так родился припев. — Даша обняла плечи руками и поёжилась. — Куплеты я сочинила после встречи с тобой…
— Отличная легенда, весьма правдивая, — заметил Миша, ошеломлённый ее признанием. — Никогда бы не задумался об этом раньше, а теперь… Мне часто снится Фил. — Выдохнул он, разбередив сердце Даши воспоминаниями.
Она зябко потирала плечи, украдкой любуясь Мишей. Кончики пальцев покалывало от желания прикоснуться к нему, провести ладонями по упругой, сотканной из мышц, груди, почувствовать его ответное желание, кипящее на дне янтарных глаз.
— Обними меня, — прошептала Даша.
Каждая клеточка его тела отозвалась на ее звенящий желанием шёпот. Миша потянулся к ней, за секунду преодолев расстояние между ними и приник к тёплым розовым губам, как к живительному источнику. Даша скользила пальчиками по обнаженным плечам Миши, чувствуя нарастающий в душе трепет. Он только ее! Для неё! Мечта, ставшая явью…
— В моей жизни больше не будет никого. Ты будешь одна, слышишь? Я не оставлю тебя, если будет все плохо. — Очертив скулу Даши большим пальцем, прошептал Миша.