— А мне думается, что последней капли не будет — это как одно из правил стриптиза в клубах: всё, кроме трусов.
— Стриптиз стриптизу рознь — бывает и такой разврат, что прям даже трусы сымают. Всякое бывает.
А должность эта всегда есть, и всегда занята — такое есть в искусстве, есть светской жизни, есть в политике. Маяковский с товарищами здорово поднялся именно на том, что хамил людям и плескал опивки чая в толпу.
— Это дело не в "свои-чужие", а именно в цивилизации — потому что в цивилизации есть моральные нормы. Если они есть — есть и должность. А вот тогда, когда их в явном виде нет — то пани Брони прячутся в окошки отдельных квартир. Попробовал бы Маяковский на выступлении перед солдатами и матросами (сидят с винтовками между колен, курят махру) плеснуть им в лицо чайную заварку.
— Да, пожалуй, поэму "Хорошо!" пришлось бы писать кому другому.
История про признание вины
Вот давно что-то наш Лектор журнал не удалял.
Но теперь-то я знаю, кто в этом виноват. Я виноват.
И больше никто. И нет мне прощения. Не нальёт мне буровых дел мастер Рудаков водки, пусть пропадут грузди из продажи, не пришлёт мне Жигульский с курьером книжек.
Пришла беда, отворяй ворота, запирай ларец, настал конец. Снимите портрет с почетной доски, умру от тоски, не вымою грязный лоб, лягу в повапленный гроб. А тому, кто думает, что я не расстроен — тому в ухо.
Сейчас я посчитал — я написал 43 печатные статьи про водку (вина, коньяки и другие спиртосодержащие жидкости я не считаю). Профессор Гамулин, где ты?
История про разговоры DCLXIX
— Не все умеют отдохнуть. У меня вот руки всё время дрожат — изображение нечёткое.
— Это всё преломление света и игры разума.
— А кряква?
— Плавничок?
— Заведёшь ты меня вечно в дебри маразма и бросишь там. Одно слово — писатель! Да. А ещё там стоит Гамельннский крысолов и взмахами дудочки регулирует движение.
— И с крыс штраф берёт!
— Братан, их тут сотни, их тут сотни, братан! — как говорил один водитель, которому позвонил на мобильный друг, чтобы предупредить о сумасшедшем, что гонит в их районе по встречной полосе.
История про разговоры DCLXX
— Из любопытства поглядела портфолио копирайтера. В числе доблестей указывается "знание и чутье русского языка"
— Чую, чую! Русским языком пахнет.
История про разговоры DCLXXI
— Видите ли, коллега, история печальнее чем кажется. И вот почему. Огромное количество людей стало обсуждать этот корявый текст. Между тем, человек не только живущий в России, но и рассматривающий её в телевизионном ящике, понимает, что этот текст коряв и смешон.
Но это огромное количество людей принялось его обсуждать, делать выводы о близлежащем конце света и отъёме денег. Печаль именно в том, что это огромное количество людей обладает повышенной виктимностью. Работники перьев и клавиш всегда любят рассуждать о том, как их завтра выдернут из-за мониторов, лишат свободы слова и расстреляют. Иногда их желания материализуются — в разной форме, джин вылезает из бутылки — для того, чтобы все имели возможность крикнуть "Да, мы так и думали!"… Так вот это общественное ожидание Страшной Неприятности, и готовность всюду узреть Знаки — это-то и есть самое печальное.
— Реакция моего приятеля на всю эту хуйню была следующей: "Важно не то, что матрица имеет тебя вообще, а то, куда она тебя имеет". Ибо матрица не может не иметь — добавлю от себя. Птичьий грипп, биометрия в паспортах и цензура — они лезут из кемберлитовых трубок, как из жопы. Можно считать это хоть материализацией страхов Коллективного Я, хоть джинном из бутылки, хоть чем ещё. Но зачем всё это?
— Это я тоже хотел бы узнать. Потому что в этом письме каждая фраза в отдельности понятна. Типа "Нет — беззаконию". Кто ж поспорит? А вместе — не очень интересно. Но примечательно, что ругать подписантов начали ещё не читая — вернее, читая только отрывки. Это морок общественного безумия: написан абсолютно обтекаемый текст. Максимально шарообразный, надо отдать должное писарю. Читается как в ту, так и в другую сторону, куда ни катни. Но при этом оппоненты подписантов вчитали в текст этого обращения каждый, что хотел. Топали ногами, радостно пререкались — обвинить ли их в изнасиловании инородцев, или просто в ненависти к демократии. Вот такая история с этим обращением.
— Ну, Вы меня немного успокаиваете. Целый день сегодня не могу понять общественной драмы и всенародной трагедии.