История из старых запасов: "Слово об одном национальном блюде"
Однажды я праздновал со всяко разными иностранными жителями города К. какой-то невнятный праздник. Вокруг лежала чужая земля, да и мы были не одной крови — всякой твари по полпары. Решили, что каждый в компании сготовит своё национальное блюдо.
Я взялся делать борщ. Тут вмешался мой приятель украинец и сказал, дескать, нетушки, не замай наш самостийный борщ, я его сам готовить буду. Этого коварства я от него не ожидал. Не с ним ли мы вместе делали настоящие голубцы из китайского салата, не с ним ли жили душа в душу — как казак с московским стрельцом на мозаике станции метро "Киевская"?..
Решил тогда я делать пельмени. Однако другой мой заклятый друг, маленький китаец, встал поперёк этого дела — нет, говорит, это — наше. Наше, говорит, наше пельменное дело.
Пришлось достать из-за шкафа поллитра "Столичной" и готовить плов, поскольку ни узбеков, ни таджиков вокруг не наблюдалось.
История из старых запасов: "Слово о стульях"
Одна моя знакомая начала рассказывать историю про то, как она хотела обустроить свою жизнь и разжиться стульями.
— Мне всего-то надо пластиковые стулья для дачи купить, — рассказывала она, — и что я получаю в ответ на скромный запрос в Сети? "Гламурный стул, выполненный в манере испанского сюрреализма, экстравагантно сочетающийся с предметами доколумбовского и африканского стиля".
— А это тебе наука, — отвечаю я ей, — не покупай пластиковых стульев для дачи, не покупай, напили берёзовых чурбаков, рассади гостей в чистом поле, запали костёр пионерский, да радуйся печёной картошке да историям-страшилкам про чёрную комнату и жёлтое пятно.
История из старых запасов: "Слово о математической абстракции"
Кто-то прислал мне задачу, условие которой завершалась словами: "Для упрощения расчёта диск Солнца считать квадратом".
Сдаётся мне, что обсчитывать излучатель прямоугольной формы гораздо труднее, чем круглый. Впрочем, есть такая история, кажется — про Чебышева. Знаменитого математика Чебышева пригласили читать в Париже, столице типа моды, какую-то популярную лекцию по теории математического моделирования одежды. Он начал с фразы: "Предположим для простоты, что человеческое тело имеет форму шара".
Договаривал он уже в пустоту.
История из старых запасов: "Слово о серпе и молоте"
В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.
Это странный смайлик, причудливая рожица, на самом деле, вторичен — в восемнадцатом, когда придумали нагрудный знак красноармейца, роль серпа исполнял плуг.
Так это и называлось — "марсова звезда с плугом и молотом". Пентаграмма, звезда, звёздочка, прикатилась колёсиком-шестерёнкой давным-давно — ещё при Николае она явилась из Франции, запоздалой контрибуцией наполеоновских войн, ибо так французы отмечали командиров. Марсова звезда укоренилась на обшлагах и околышах округлыми лучами. Она была похожа на красную лилию-мартогон, из которой вылез маленький Марс. Лилия смотрела рогом вниз, точь-в-точь, как греческая пентаграмма — поэтому убиваемые видели сверху два рога дьявола — вплоть до ордена "Красного знамени", на котором она семьдесят лет сохраняла это положение.
Но вот серпимолот появился позднее.
Кто придумал его — неизвестно, история хранит нестройный хор многочисленных, но придушенных художников. Был ли это мирискуссник Чехонин, Камзолкин, или Пуни — непонятно.
Плуг — орудие земное, растущее из земли, как корешок, всё же исчезло через четыре года. Меч из герба, как известно по воспоминаниям Бонч-Бруевича, выкусил Ленин. Трио превратилось в дуэт. Но
Серп, хоть и свистел подальше от земли, чем плуг, но остался всё тем же Инем — пассивным и женским, он шмыгнул в руку колхозницы. Ян молота остался фрейдистским хреном в руках рабочего.
Но рабочий и колхозница держат в руках масонскую пару — молоток с мастерком.
Хлопотливые и наивные, ставшие персонажами анекдотов, масоны принесли в геральдику целый ящик инструментов — зубило духовного стремления, лом сокрушающей воли, циркуль разума, угольник точных параметров, мастерскую звезду опыта и знания, черпак братства и ватерпас судейского розлива.
Среди прочего там был молоток закона и структурный мастерок.
Молоток исполнял роль заседателя, стук его был колокольным звоном собрания, мастерок, будто Троица, регулировал пространство и общество.