— А с той, что ты один с дистанции не сошел. Мукоед, как и следовало ожидать, лишь только вьюга поднялась, взвалил лыжи на плечи и дал тягу на шоссе. И на попутной машине до города доехал. Я же только до Бабьего яра добрел, а там с кручи сорвался и лыжи растерял. А Кушниренко лишь сегодня утром в общежитие явился. Я всю ночь не сомкнул глаз, думал, несчастье произошло, а он, оказывается, потерял в этой метели ориентировку, до третьих петухов петлял среди сугробов, пока в село Беличи не прибился. Вот и выходит, что ты обладатель приза.
Олесь ничего не ответил. Лишь мечтательно смотрел в окно, за которым в саду ослепительно искрились в утренних лучах солнца высокие сугробы наметенного за ночь снега, и по лицу его блуждала загадочная улыбка. «Неужели злорадствует, что на наши головы свалилось столько напастей? — мелькнула у Андрея недобрая мысль. — Или, может, догадывается, зачем я пришел, и ждет слезливых покаяний?..»
— Что это изучаешь в постели? — спросил Андрей, только бы не молчать.
— Да просматриваю монографию по народной медицине. Удивительно интересная штука! Собран и систематизирован такой бесценный материал!..
Андрей взял роскошный фолиант в руки, перелистал несколько страниц и поразился:
— Фу-ты ну-ты! Что-то ничего не пойму. На каком языке?
— Шведский путешественник-исследователь написал.
Брови гостя поползли вверх и круто сломались:
— Ты что, уже и шведский успел выучить?
— Не совсем. Но понемногу читаю со словарем…
— Вот человечище! И зачем тебе столько языков? Английский, немецкий, французский, итальянский, а теперь еще и шведский… Хотя, честно говоря, я по-хорошему завидую. Это же столько миров открылось перед тобой, — и он окинул взглядом высокие, забитые книгами стеллажи.
Какой литературы на них только не было! По истории и философии, геологии и искусству, всевозможные справочники и художественные произведения, монографии и редкостные периодические издания прошлого. Кто пристально присматривался к разноцветным корешкам томов, ровными рядами выстроившихся от пола до потолка на дубовых полках, тот видел на них названия почти на всех европейских языках. Эта библиотека считалась у Химчуков личным и неприкосновенным сокровищем Олеся. И юноша относился к ней, как к святыне, ежемесячно пополнял ее новыми книгами, тратя на это всю свою стипендию. Андрею до самозабвения нравилось бывать в этой уютной, скромно обставленной Олесевой обители, где жило столько светлых мыслей самых выдающихся сынов человечества. Ничего не было здесь лишнего — письменный стол у окна, два плетеных кресла, кушетка и стеллажи, стеллажи, стеллажи. Но на этот раз Андрей не стал рыться в книгах.
— Знаешь, зачем я притащился сюда по таким сугробам? — начал он издалека. — Общежитийская компания уполномочила меня попросить у тебя конспекты по фольклору и этнографии. Экзамен не за горами, а у нашего брата лодыря и плохоньких записей лекций нет. Вот мы и бьем тебе челом: дай свои хоть на одну ночь.
Олесю почему-то показалось, что никакая компания не уполномочивала Андрея просить конспекты, что совсем иные причины привели его на Соломенку, однако вида не подал.
— Возьми вон на столе. И скажи хлопцам: передаю им конспекты в вечное пользование.
— Ты что, уже успел их проштудировать? Но когда же? — удивился Андрей.
— Обо мне не беспокойтесь.
— Ну зачем же такие жертвы? Может, айда сейчас в общежитие да примемся всем скопом зубрить… В самом деле, сударь, почему бы вам не навестить наше скромное жилище?
Снова неопределенная улыбка скользнула по лицу Олеся:
— Да, может, как-нибудь в другой раз…
«Ломается, — по-своему понял отказ друга Андрей. — Да, вчера мы низко поступили с ним, но ведь когда люди искренне раскаиваются…»
— Ну, вот что, Олесь, бросим играть в жмурки и поговорим откровенно.
— А мы с тобой, по-моему, всегда откровенны.
— Не о том речь. Я хочу о вчерашнем. Мукоед с пьяных глаз такого наплел… Я прошу тебя: не принимай все это близко к сердцу.
— А я и не принимаю. Мукоед просто сказал то, о чем другие молчали.
— Только, ради бога, не становись в позу. Что тут говорить, все мы виноваты перед тобой. Те подлые шепотки на курсе… Кто-то же их распускает, а мы, бараны, слушаем, развесив уши, вместо того чтобы врезать хорошенько по мордасам разным шептунам. Да, да, виноваты, очень виноваты, но ведь и ты… Скажи честно: разве ты во всем прав? Почему сторонишься нас? Почему строишь из себя загадку?