Читаем Ангел страха полностью

— С философом? Как это вас угораздило?

Калинин, видимо, искренно удивился и опять повернул лицо.

Федоров обыкновенно говорил о девочках, о картах, о клубе.

— Так, один чудак, — уклонился Федоров от прямого ответа. — Вышел у нас странный спор… между прочим о струе…

— О струе? — переспросил Калинин плачущим голосом и выпрямился, и нельзя было разобрать, удивляется он или смеется над Федоровым. — Объяснитесь яснее.

Он взял полотенце и начал вытирать широкое, прыщеватое лицо, со внимательностью разглядывая то полотенце, то говорившего.

— Собственно, о струе вышло не прямо, — продолжал Федоров. — Заговорили мы о чудесах и о библии… о неопалимой купине…

— Вероятно, по лишней банке поставили? — допытывался Калинин плачущим голосом.

— Постойте… оставьте… Вот это лицо и говорит: вы не можете доказать, что купины не было, потому что вы ничего не можете доказать и объяснить, а, значит, вы должны все принять.

Федоров вопросительно-победоносно посмотрел на учителя.

— Весь мир есть как бы чудо, потому что нам неизвестно, из чего и как он возник… Вот что говорит это лицо… Значит, все построено на вере.

— Что вы врете? — сказал с явным раздражением Калинин.

Ему не нравилось, что Федоров философствует. Это было не его дело.

— Все-таки любопытная мысль.

— Послушайте, — сказал Калинин, несколько перегнувшись назад и значительно глядя на Федорова сверху вниз. — С этими вопросами надо быть осторожнее… Я должен предупредить вас…

Федоров обидчиво усмехнулся одним углом рта. Глаза его враждебно загорелись.

— Эти вопросы… — продолжал поучать Калинин. — Фу! Фу!

Он внезапно повел носом.

— Опять постное масло… Должно быть, опять у них блины… Уморит она меня постными блинами…

Калинин подошел к комоду и вынул завернутый в тряпицу одеколон.

— Без вас вчера нас опять хозяйка напугала…

Держа пузырек с одеколоном в левой руке, он смачивал им полотенце и растирал лицо, растягивая кожу и мешая себе говорить.

— Прибежали тут дети… в одних рубашонках… дрожат… говорят, что матери нет… ушла будто ночью… безо всего… И Ефимовна эта тут… «А что, — спрашиваю, — продолжает лопотать?» Она, знаете… да, может, сами слышали? — лопочет ночью… сядет на постели… глаза закрытые, и невесть что несет… просто, жуть берет… Оказывается, все ночи лопочет… и сама замаялась и другим покою не дает… все будто, понимаете, она с покойником… На кладбище он ее с собой зовет… Уже совсем оделся, хотел идти ее разыскивать…. Отворяю дверь в сени: не поддается… что-то мягкое, упругое, словно, знаете, женское тело… Глядим, понимаете… просто дух захватило! Сама хозяйка… на четвереньках, в одной рубашке вся… ну, словом, неудобно рассказывать…

Он окончил вполголоса.

— Черт знает что! — сказал Федоров и почему-то покраснел, словно ему было неприятно, что учитель видел хозяйку голою. И опять вспомнилось ее болезненно-трогательное лицо.

Калинин с силою закупорил одеколон, преувеличенно работая локтями.

— Дела! — сказал он, многозначительно подмигнув, и положил одеколон на прежнее место.

— Ну-с, так как же, господин философ?.. Вы начали о струе… Может быть, это был попросту «кубок с струей винограда»?

Он опять подмигнул, на этот раз весело, и было вдвойне смешно от его плачущего голоса, которым он это сказал. Своим плачущим голосом он умел неподражаемо рассказывать скабрезные анекдоты и непристойно ругаться.

Федоров сделал усиленно серьезное лицо, нахмурил брови и присел на стул.

— Будет вам школьничать… Вопрос, действительно, заслуживающий размышления…

Ему непременно хотелось услышать мнение учителя.

— Отчего все таково, каково оно есть? Тут дело не в одной струе… Во всем этом есть некоторая, так сказать, таинственность… Отчего я такой и вы такие? Мы только не думаем об этом… А ведь это — чудо… и вся жизнь, в некотором отношении, выходит, чудо…

— Это вам, наверное, сказал поп, к которому вы иногда ходите.

— Хотя бы и поп…

— Пахнет… Издали слышу… Тоже постное масло, — говорил Калинин, с остервенением застегивая пуговицы своего туалета.

Все, что он ни делал, он делал с усилием, точно его огромному и мясистому телу некуда было девать своей энергии.

— Значит, оттого, что все в мире тайна, непременно надо верить, что земля стоит на трех китах?.. Значит, я обязан верить всякому поповскому вздору?.. Самая поповская логика! Я ведь сам из духовной семинарии… за версту носом слышу.

Федоров раскрыл изумленно глаза.

— Что вы на меня, голубчик, так смотрите? Я все эти поповские подходы знаю…

Ему было приятно видеть, почтительное изумление акцизного.

«Вот в чем солгал поп… скрыл!» — радостно подумал Федоров и потупился.

Только губы его улыбались. Мучительный узел развязывался так легко и просто.

Несколько раз он повторил в уме рассуждение учителя и на этот раз усмехнулся уже презрительно. Чем ловят людей! Что значит логика…

И вдруг ему стало беспредметно скучно и тоскливо, точно было жаль разбитых иллюзий.

— Конечно, все это вздор! — сказал он, вставая.

И хотелось продолжать этот разговор, чтобы узнать или проверить еще что-то.

— Не хотите ли со мной вместе закусить? — предложил он учителю. — У меня есть черносмородиновая… балычок…

Перейти на страницу:

Все книги серии Русская забытая литература

Похожие книги

Лучшее от McSweeney's, том 1
Лучшее от McSweeney's, том 1

«McSweeney's» — ежеквартальный американский литературный альманах, основанный в 1998 г. для публикации альтернативной малой прозы. Поначалу в «McSweeney's» выходили неформатные рассказы, отвергнутые другими изданиями со слишком хорошим вкусом. Однако вскоре из маргинального и малотиражного альманах превратился в престижный и модный, а рассказы, публиковавшиеся в нём, завоевали не одну премию в области литературы. И теперь ведущие писатели США соревнуются друг с другом за честь увидеть свои произведения под его обложкой.В итоговом сборнике «Лучшее от McSweeney's» вы найдете самые яркие, вычурные и удивительные новеллы из первых десяти выпусков альманаха. В книгу вошло 27 рассказов, которые сочинили 27 писателей и перевели 9 переводчиков. Нам и самим любопытно посмотреть, что у них получилось.

Глен Дэвид Голд , Джуди Будниц , Дэвид Фостер Уоллес , К. Квашай-Бойл , Пол Коллинз , Поль ЛаФарг , Рик Муди

Проза / Магический реализм / Малые литературные формы прозы: рассказы, эссе, новеллы, феерия / Рассказ / Современная проза / Эссе
Прелюдии и фантазии
Прелюдии и фантазии

Новая книга Дмитрия Дейча объединяет написанное за последние десять лет. Рассказы, новеллы, притчи, сказки и эссе не исчерпывают ее жанрового разнообразия.«Зиму в Тель-Авиве» можно было бы назвать опытом лаконичного эпоса, а «Записки о пробуждении бодрствующих» — документальным путеводителем по миру сновидений. В цикл «Прелюдии и фантазии» вошли тексты, с трудом поддающиеся жанровой идентификации: объединяет их то, что все они написаны по мотивам музыкальных произведений. Авторский сборник «Игрушки» напоминает роман воспитания, переосмысленный в духе Монти Пайтон, а «Пространство Гриффита» следует традиции короткой прозы Кортасара, Шевийяра и Кальвино.Значительная часть текстов публикуется впервые.

Дмитрий Дейч

Фантастика / Проза / Малые литературные формы прозы: рассказы, эссе, новеллы, феерия / Современная проза / Феерия / Эссе