Читаем Английский с улыбкой. Брет Гарт, Стивен Ликок. Дефективный детектив полностью

I argued that if animals conversed (я утверждал, что, если животные разговаривают; to argue – доказывать; утверждать), why shouldn’t inanimate things communicate with each other (то почему бы неодушевленным предметам не пообщаться между собой)? You cannot prove that animals don’t converse (вы не можете доказать, что животные не разговаривают) – neither can you prove that inanimate objects DO NOT (также и не можете вы доказать, что неживые предметы /этого/ не /делают/). See (понимаете; to see – видеть; понимать, сознавать)?”

I was thunderstruck with the force of his logic (я был ошеломлен силой его логики; thunder – гром; to strike – наносить удар, ударять; поражать).

“Of course,” he continued (конечно, – продолжал он), “there are degrees of intelligence, and that makes it difficult (существуют /различные/ степени умственных способностей, и это создает трудности). For instance, a mahogany table would not talk like a rush-bottomed kitchen chair (к примеру, обеденный стол не стал бы говорить, как кухонный стул с сиденьем из тростника; mahogany – красное дерево; стол /особ. обеденный/; bottom – низ, нижняя часть; сиденье /стула/).”


I argued that if animals conversed, why shouldn’t inanimate things communicate with each other? You cannot prove that animals don’t converse – neither can you prove that inanimate objects DO NOT. See?”

I was thunderstruck with the force of his logic.

“Of course,” he continued, “there are degrees of intelligence, and that makes it difficult. For instance, a mahogany table would not talk like a rush-bottomed kitchen chair.”

He stopped suddenly, listened, and replied (он вдруг прервался, прислушался и ответил), “I really couldn’t say (я, право, не могу сказать; really – действительно, в действительности; по правде говоря /как вводное слово/).”

“I didn’t speak,” I said (я /ничего/ не говорил, – сказал я).

“I know YOU didn’t (я знаю, что вы – нет). But your chair asked me (но ваше кресло спросило меня) ‘how long that fool was going to stay (как долго этот болван собирается /здесь/ пробыть; to stay – оставаться, не уходить; останавливаться, гостить).’ I replied as you heard (как я ответил, вы слышали). Pray don’t move (прошу вас, не вставайте: «не двигайтесь»; to pray – молиться; просить, упрашивать) – I intend to change that chair for one more accustomed to polite society (я намерен заменить это кресло на более привычное к вежливому обращению; society – общество; общение, контакт). To continue: I perfected myself in the language (продолжим: я усовершенствовался в этом языке), and it was awfully jolly at first (и поначалу было ужасно весело).


He stopped suddenly, listened, and replied, “I really couldn’t say.”

“I didn’t speak,” I said.

“I know YOU didn’t. But your chair asked me ’how long that fool was going to stay.’ I replied as you heard. Pray don’t move – I intend to change that chair for one more accustomed to polite society. To continue: I perfected myself in the language, and it was awfully jolly at first.

Перейти на страницу:

Все книги серии Метод чтения Ильи Франка [Английский язык]

Похожие книги

Агония и возрождение романтизма
Агония и возрождение романтизма

Романтизм в русской литературе, вопреки тезисам школьной программы, – явление, которое вовсе не исчерпывается художественными опытами начала XIX века. Михаил Вайскопф – израильский славист и автор исследования «Влюбленный демиург», послужившего итоговым стимулом для этой книги, – видит в романтике непреходящую основу русской культуры, ее гибельный и вместе с тем живительный метафизический опыт. Его новая книга охватывает столетний период с конца романтического золотого века в 1840-х до 1940-х годов, когда катастрофы XX века оборвали жизни и литературные судьбы последних русских романтиков в широком диапазоне от Булгакова до Мандельштама. Первая часть работы сфокусирована на анализе литературной ситуации первой половины XIX столетия, вторая посвящена творчеству Афанасия Фета, третья изучает различные модификации романтизма в предсоветские и советские годы, а четвертая предлагает по-новому посмотреть на довоенное творчество Владимира Набокова. Приложением к книге служит «Пропащая грамота» – семь небольших рассказов и стилизаций, написанных автором.

Михаил Яковлевич Вайскопф

Языкознание, иностранные языки
Нарратология
Нарратология

Книга призвана ознакомить русских читателей с выдающимися теоретическими позициями современной нарратологии (теории повествования) и предложить решение некоторых спорных вопросов. Исторические обзоры ключевых понятий служат в первую очередь описанию соответствующих явлений в структуре нарративов. Исходя из признаков художественных повествовательных произведений (нарративность, фикциональность, эстетичность) автор сосредоточивается на основных вопросах «перспективологии» (коммуникативная структура нарратива, повествовательные инстанции, точка зрения, соотношение текста нарратора и текста персонажа) и сюжетологии (нарративные трансформации, роль вневременных связей в нарративном тексте). Во втором издании более подробно разработаны аспекты нарративности, события и событийности. Настоящая книга представляет собой систематическое введение в основные проблемы нарратологии.

Вольф Шмид

Языкознание, иностранные языки / Языкознание / Образование и наука