– Она не
Все фотографии были выложены. Все карты раскрыты. И все же была только
Бергер наблюдал за Фреден, мобилизовав всю свою внимательность. Ее мимику было чрезвычайно трудно истолковать. Она держалась совершенно индифферентно, но что-то на ее лице все-таки происходило. Он видел это раньше, такой тип реакции. В допросной комнате такое нечасто встречалось, но все же иногда ему доводилось наблюдать подобное – несколько раз, не больше. Такая реакция занимала обособленное место в том реестре внешних проявлений человеческих эмоций, который Сэм Бергер приобрел с опытом. Он только не мог точно определить, что это.
Они далеко от Вестероса, далеко от телекамер, которые неумышленно поймали два ее решения. Тогда многое отражалось у нее на лбу. Два явных решения. Сначала решение в принципе поговорить с местным телевидением, потом решение назвать свое имя.
Если бы она не сделала этого полтора года назад, она бы сейчас не сидела здесь. Ни один из них.
Нет, нынешняя реакция была значительно слабее, и все же ее можно было заметить. Хотя не на лбу, скорее под глазами.
Лоб был абсолютно гладкий.
– Ботокс? – наугад спросил Бергер.
Натали Фреден посмотрела на него. В первый раз не последовало немедленного ответа. И никакой примечательной реакции.
– Лоб, – продолжил Бергер и дотронулся указательным пальцем до верхней части ее лица. – Он был очень выразительным в Вестеросе.
– В Вестеросе?
– Вы знаете, о чем я говорю. Интервью местному телевидению в Вестеросе. Когда вы приняли свое решение.
– Я действительно не знаю, о чем вы говорите.
– Ну, конечно, – сказал Бергер и откинулся на спинку стула. – Итак, ботокс? Зачем он вам понадобился? С чего бы вам хотеть сделать мимику менее выразительной?
В ответ она только покачала головой.
Бергер ждал и думал. Что за реакцию он видел? Он перелистывал свой внутренний реестр. Что из сказанного им вызвало эту реакцию? Масса информации.
Он нашел то, что искал. Это был порыв, непроизвольное желание прокомментировать что-то, им сказанное. Ей пришлось сдержаться. Прокомментировать? Нет, не прокомментировать. Исправить. Да, именно так. Он сказал что-то, что она хотела поправить. Ему захотелось немедленно прерваться и пересмотреть видеозапись.
Беседа о ботоксе нужна была, только чтобы выиграть время и подумать. Все же Фреден ответила:
– Ботокс существует не для того, чтобы разглаживать лоб. Изначально не для этого.
– Это ведь нейротоксин? – спросил Бергер, безразличный к ответу.
– Вариант ботулотоксина с меньшей концентрацией, – сказала она. – Одно из самых ядовитых среди известных веществ. Около одного миллилитра хватило бы, чтобы убить всех людей во всей Швеции.
– И это с радостью впрыскивают себе в каком-то жалком сантиметре от глаз?
– Ботокс поначалу использовался для лечения спазмов, связанных с повреждениями мозга.
Она говорила. Говорила по собственной инициативе. Уже это само по себе было ново. Бергер не стал ее прерывать.
– И очень часто для лечения мигрени, – продолжала она.
Он посмотрел на ее изменившееся выражение лица и спросил:
– Следовательно, мигрень? Вы сделали инъекцию ботокса в лоб против мигрени?
– Да, – ответила она.
– Хм. Серьезная мигрень?
– Достаточно.
Бергер бросил многозначительный взгляд в сторону видеокамеры в левом углу на потолке. Ди, вероятно, уже уловила намек. Он опустил голову, взгляды вошли в клинч.
– Что было неточностью? – спросил, наконец, Бергер. – Из того, что я говорил.
– Что вы имеете в виду?
Он вздохнул и попытался еще раз, но уже чувствовал, что с него хватит.
– Я сказал массу разных вещей о трех местах, где вы стояли среди любопытствующих. Что-то из этого было неточно. Что именно?
Поскольку она только смотрела на него и лоб ее был все так же гладок, Бергер швырнул на стол еще фотографии.
– Март прошлого года, пятнадцатилетняя девочка пропала, полиция проводит операцию в Вестеросе – бац, там стоите вы. Февраль этого года, пятнадцатилетняя девочка пропала, полиция проводит операцию в Кристинехамне – бац, там стоите вы. Вчера утром, пятнадцатилетняя девочка пропала, полиция проводит операцию в Мерсте – бац, там стоите вы. Как вы могли оказаться во всех этих трех местах?