А на исходе того рокового 1863 года, в декабре, в газете «День» появится некролог, написанный Петром Бартеневым: «26 ноября сего года скончалась в Петербурге на 52-м году Наталья Николаевна Ланская, урожденная Гончарова, в первом браке супруга А.С. Пушкина. Ее имя долго будет произноситься в наших общественных воспоминаниях и в самой истории русской словесности. К ней обращено несколько прекрасных строф, которые и теперь, через 35 лет, когда все у нас так быстро меняется и стареет, еще приходят на память невольно и сами собой затверживаются. С ней соединена была судьба нашего доселе первого, дорогого и незабвенного поэта. О ней, об ее спокойствии заботился он в свои предсмертные минуты. Пушкин погиб, оберегая честь её. Да будет мир её праху».
И уже в другом столетии, двадцатом, в правоте тех слов не усомнится поэт-изгнанник Георгий Адамович и облечет их в некую формулу, незыблемую ипостась ее судьбы, ошибочно даровав ей графский титул: «Она не графиня Ланская, а опять и навсегда – Пушкина, по имени первого мужа, давшего ей бессмертие».
Виртуальная переписка
И как ни покажется странным, но именно Наталия Николаевна, а не пушкинисты Павел Анненков и Пётр Бартенев, что так и не смогли поделить меж собой почетное первенство, стала первым биографом поэта.
«Коли Бог пошлет мне биографа», – словно посмеиваясь, но и с надеждой записал некогда Пушкин. И не дано было знать поэту горькую истину, что судьба готовила Натали к этой тяжелой и, казалось бы, несвойственной ей миссии – стать хранительницей его духовного наследства. И его памяти.
«…Чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства», – наставлял прежде жену, то ли в шутку, то ли всерьёз, Александр Сергеевич. Она сохранила все письма поэта, его рукописи и дневники – все, вплоть до расписок и счетов. Сберегла и письма друзей к Пушкину.
И ведь Пушкин знал, что его Наташа, подобно всем Гончаровым (вот уж истинно «гончаровская кровь»!), трепетно относилась ко всем семейным бумагам. Письма друзей и родственников, адресованные ей, были разложены по отдельным конвертам, и на них Наталия Николаевна имела обыкновение проставлять годы, надписывать имена и фамилии своих корреспондентов. Переписка со вторым супругом была собрана и сшита ею в отдельные тетради.
А пушкинские письма она, эта «легкомысленная красавица» и «бессердечная кокетка», как злословили о ней в свете, хранила особенно бережно. Знала их ценность для новых поколений. И даже перед кончиной, на пороге вечности, Наталия Николаевна заботилась о дальнейшей судьбе дорогих посланий: просила Марию, старшую дочь, уступить все письма отца, предназначенные первоначально ей, младшей – Наталии, оставшейся после развода с мужем с тремя малыми детьми на руках, и за чью будущность она так тревожилась.
Но ещё прежде, с первых лет вдовства, она воспитала в детях, знавших отца по ее рассказам, любовь к нему. Наталия Николаевна научила детей беречь все связанное с его именем – священную память об отце только мать могла взрастить в детских, еще не окрепших умах.
И не благодаря ли этому внушенному Наталией Николаевной чувству все рукописи поэта, семейные реликвии и письма, составляющие бесценную часть его наследства, собраны ныне воедино в Пушкинском Доме, в его сердце – рукописном отделе, и в музее-квартире на Мойке?! Большинство раритетов – дары её детей, внуков и даже далеких, никогда не ведомых ей праправнуков.
Можно ли сомневаться, что письма покойного мужа и вовсе не имели для нее цены? Наталия Николаевна сберегла их, но, увы, не сберегла своих посланий к нему. Вернее, не она, – её далёкие наследники…
Вечный вопрос: любила ли Натали Пушкина? Кто даст ответ? Она сама – в своих письмах-дневниках. И как ни парадоксально звучит, но лишь благодаря ее второму супругу генералу Петру Ланскому знаем – любила!
Именно в письмах к нему – признание (скрытое, тайное, читаемое между строк) любви к Пушкину.
Да, судьба послала ей второго супруга. Любила ли она его? Да, любила. Но чувство это скорее походило на благодарность. И она, помнившая пылкую любовь поэта, как-то очень спокойно замечает мужу: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет».
Она научила Ланского не ревновать к прошлому. И эти ответные строки Наталии Николаевны обращены вовсе не к нему: «Будь спокоен, никакой француз не мог бы отдалить меня от моего русского. Пустые слова не могут заменить такую любовь, как твоя… Я больше не в таком возрасте, чтобы голова у меня кружилась от успеха. Можно подумать, что я понапрасну прожила 37 лет. Этот возраст дает женщине жизненный опыт…»