Читаем Болотное гнездо (сборник) полностью

– Деньги на кон! – неожиданно сказала Гладковская. – Вот так-то! – Она хлопнула ладошками. – Кстати, вы спрашиваете, кто его научил? Его сам Тарабыкин учил играть!

– Ну, я же говорю, он – шулеришка, – сказал Трухин.

– Нет, я играл честно, – стоял на своем Севка.

– Ты, честно? Честно не выигрывают.

– Может быть. Но я играл честно.

– Да, да, мы подтверждаем, – сказала Гладковская. – Проиграл, так бы и сказал сразу. А то сразу хлюздить начинаешь. Я… мы ни слова не сказали, когда проигрывали, а ты сразу же в пузырь.

– Ты че, к нему адвокатом нанялась?

– Лева, он играл честно и ты сам это знаешь, – сказала Гладковская. – Деньги на кон, и весь разговор.

– Может быть, разыграть банк под запись? – неожиданно предложил Трухин.

– Это уже несерьезно, – сказал Пыженко. – С меня вы требовали живые деньги.

Чувствуя, что день может закончиться для него, как и всегда, мордобоем, Севка тихо сказал:

– Я отказываюсь от выигрыша. И от «американки» тоже.

Шевеля губами, Лангаев швырнул карты на лавку и, набычившись, посмотрел на Герасимова.

– Че, схватил банк и хочешь улизнуть? Да я тебе счас пасть порву!

Неожиданно откуда-то сбоку раздался знакомый голос:

– Это кто тут рвать собрался? А ну, покажись.

Все разом обернулись. Поглядывая глубоко спрятанными веселыми и умными глазками, подперев плечом тополь, стоял Кузьма Андреевич Огарков. Увлекшись, никто не заметил, когда он подошел к играющим.

– Проигрывать надо тоже уметь, – сказал он. – Что, Лангаев, у тебя, видно, плохая память? Я ведь говорил: еще раз тебя здесь увижу, за забор выброшу.

– Кузьма Андреевич, мы же тебе не мешаем петь свои танкистские песни, – недовольно буркнул Лангаев. – Ну, собрались, ну, перекинулись в картишки. Тут особого криминала нет. Хочешь, я тебе пива принесу? Чтоб не скучно было.

– Считаю до трех, – прервал его Огарков. – После сразу же выпишу прогонных.

Такой язык Лангаев понимал хорошо. Он подал знак Трухину, и тот, не глядя на Севку, поспешил за Вазой к выходу. Следом за ними засеменил Батон. Севка ощутил огромное облегчение, и оттого, что в самый нужный момент Кузя разыскал их здесь, и что впервые он оказался в выигрыше, и что, кажется, пронесло.

Перед тем, как уйти, Гладковская с благодарностью глянула на Севку огромными и темными, как ночь, глазами.

– Сев, я этого никогда не забуду! – сказала она.

Севка посмотрел на нее, хотел было пошутить, что на него амнистия не распространяется, но потом решил промолчать. Может быть, и инопланетянам полезно знать, что и они не застрахованы от болотных ям и ухабин. И что аборигены могут быть иногда полезны.

– А сейчас, хлопцы, давайте ко мне. За пиленые бревна я должен с вами рассчитаться, – сказал Огарков, убедившись, что порядок на отведенной территории восстановлен и лангаевская команда оказалась за воротами школы.

– Кузьма Андреевич, а у вас есть «Крестный отец»? – спросил Севка, когда они пришли к нему в сторожку.

– У меня не только отец, но и крестная мать имеется, – улыбнувшись, ответил Кузя.

– Да не-е, я не про то. Книга такая есть.

– А-а-а! Ты вон про что. Это про итальянскую мафию. Что, уже справочник потребовался? Вкусил запретный плод? Мой совет: держись от этой компании подальше. Они сами потихоньку в азарт вползают и других за собой тянут. Позже – сигареты, девочки, вино. И поехала жизнь. А ведь недаром говорят: плохими не рождаются. Ими делаются.

– Да я там случайно оказался, – начал оправдываться Севка. – Бориса искал.

– Возможно. А вот что там Гладковская делала – не пойму. Ведь из хорошей семьи.

– Она меня выручала, – подал голос Пыженко.

– Ну и что – выручила?

– He-а. Сама залетела. Вон Севка ее спас.

– Спас, спас… Вот подкараулят и дадут в глаз. Дело-то к тому шло, – проворчал Кузя. – Игра на деньги – дело серьезное. Там друзей и товарищей нет. Фарт – штука ненадежная. Но силу имеет страшную. Она как наркотик – схватив его раз, можешь на всю жизнь отравиться.

Оглядывая сторожку, Севка в Кузиной портретной галерее ушедших в иной мир государственных покойников неожиданно обнаружил Горбачева.

– Что, и его сняли? – с удивлением спросил Севка. – Утром я радио слушал, там ничего не передавали.

– Передавали: наши войска уходят из Афганистана.

– Ну и что?

– А то, что он для меня покойник, – с усмешкой протянул Кузя. – Нас туда послали отодвинуть войну от нашего дома. А он ее тащит сюда. Мы жили спокойно, потому что были победителями. Слабых и побежденных захочет укусить каждая собака, а расхлебывать придется вам. Впрочем, это вопрос времени. Держите расчет.

Кузя протянул каждому по десятке.

– Сколько они у тебя вычистили? – спросил Севка у Пыженко, когда они, распрощавшись со сторожем, вышли за школьные ворота.

– Семь. И еще две пятерки Гладковская дала.

Севка отсчитал Пыженко семнадцать рублей.

– Нет, ты че? Мне не надо, – запротестовал Пыженко. – Это твой выигрыш!

– Бери, бери, они все равно не мои, – настойчиво сказал Севка.

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Великий перелом
Великий перелом

Наш современник, попавший после смерти в тело Михаила Фрунзе, продолжает крутится в 1920-х годах. Пытаясь выжить, удержать власть и, что намного важнее, развернуть Союз на новый, куда более гармоничный и сбалансированный путь.Но не все так просто.Врагов много. И многим из них он – как кость в горле. Причем врагов не только внешних, но и внутренних. Ведь в годы революции с общественного дна поднялось очень много всяких «осадков» и «подонков». И наркому придется с ними столкнуться.Справится ли он? Выживет ли? Сумеет ли переломить крайне губительные тренды Союза? Губительные прежде всего для самих себя. Как, впрочем, и обычно. Ибо, как гласит древняя мудрость, настоящий твой противник всегда скрывается в зеркале…

Гарри Норман Тертлдав , Гарри Тертлдав , Дмитрий Шидловский , Михаил Алексеевич Ланцов

Фантастика / Проза / Альтернативная история / Боевая фантастика / Военная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее / Проза