Читаем Болотное гнездо (сборник) полностью

И верно, скоро сказка для Маши кончилась, ее посадили аж на двадцать четыре рубля. И сделал это не Лангаев, а Батон. Но вместе с ней сел и Трухин. Она выставила все, что у нее было. По тому, как Маша вздохнула, Севка понял: она жалеет, что влезла в эту историю, и что денег у нее больше нет. Но по условиям игры банк должен быть разыгран. И на этот раз у нее на руках оказалась никудышная карта. Трухин объявил «храп», и Севка почувствовал, что и у него неважная карта. Но, видимо, испугавшись столь большого банка, все, не желая испытывать судьбу, побросали карты. Поколебавшись немного, Лангаев объявил, что он вистует. Севка посоветовал Маше взять пятерку. В колоде оставалось восемь карт, и шансы разойтись с миром были велики.

– Если проигравший не в состоянии оплатить свой проигрыш, то тогда – «американка», – объявил вдруг Лангаев.

– Что это значит? – поинтересовалась Гладковская.

– Это значит, что проигравший выполняет любое требование выигравшего.

– Ничего себе, заявочка! – протянула Гладковская. – Может, вы попросите, чтобы я бросилась под поезд?

– Ну, зачем под поезд, – засмеялся Лангаев. – Пусть Анна Каренина бросается. Мы можем попробовать что-нибудь другое. Сядем в машину – и на озеро.

– Нет, я не согласна, – сказала Гладковская.

– Ну, тебя никто не неволил, сама пришла, – заявил Лангаев. – Проиграла – придется расплачиваться. Здесь не собес.

– Бери пятерку, – вновь шепнул Севка.

Он понял, что последними словами Лангаев, сам того не желая, подтвердил, что и у него слабенькая карта. Вот он и решил припугнуть.

– А ты бы сам взял? – запальчиво спросила она Севку.

– Я б сыграл, да монет нет, – ответил Севка.

– Бери пятерку, а я сбегаю домой и принесу, – неожиданно предложила Гладковская.

– Нет, пусть она сама, – запротестовал Лангаев.

– Я имею право оплатить и передать карты кому угодно, – дрогнувшим голосом сказала Маша.

– Да пусть передает, – неожиданно поддержал ее Трухин. – Ты же сам говорил: чем больше денег на кону, тем веселее игра. Кто садится, тот и платит. Загоним Герасима в кабалу. Чтоб неповадно было.

– Хорошо, пусть играет. Но условия те же, проигравшему – «американка».

Раньше Севка ни за что бы не ввязался в игру на деньги с чужими. Одно дело, ни за что не отвечая, советовать со стороны, другое дело – играть самому. Но он видел растерянное и расстроенное лицо Гладковской и слышал, будто внутренний голос, который подсказывал: не робей, у тебя есть шанс. И он, забыв советы Тарабыкина, решился. Ему сдали пять карт. Среди них оказалось три старших козыря, и он посадил Лангаева и Трухина. Банк поднялся до тридцати шести рублей. Севка глянул свои карты и только хотел сказать, что «храпит», как его опередил Трухин.

– «Храп»! – с натугой выдохнул он.

«На чем же он «храпит?» – подумал Севка и сказал «вист». Следом «вист» объявил Лангаев. И вдвоем они посадили Трухина.

«Да Левка просто арап, – подумал Севка. – Вид денег отшибает ему мозги». Тарабыкин говорил, что поначалу почти всегда тебя не принимают всерьез. Некоторое время можно поиграть, не высовываясь и не зарываясь, спокойно и осторожно. Но он вступил в игру, когда первоначальная осторожность была забыта, на банке была сумасшедшая сумма. Все считали, что Герасимов «на дурака» сорвал банк. Он понял, что с этой секунды Лангаев будет играть всерьез.

«Хорошо, если я что-то вижу и просчитываю, то и они просчитывают меня. Значит, надо вести себя так, как того они хотят: разыгрывать простака, впервые взявшего в руки карты. Надо как-то выпутываться», – мелькало у него в голове.

– Может, хватит? – сказал он, когда Трухин выгреб из кармана последние деньги.

– Нет, раздавай! – скомандовал Лангаев.

Банк был прежним – тридцать шесть рублей. У Севки в кармане оказалось аж двадцать четыре рубля, но он знал, что в случае неудачи не сможет выставить банк. Видимо, на это и рассчитывал Лангаев. И тогда Севка решил, что можно будет потянуть игру, пасуя. Лишь бы потом не набили морду. Это уже была не игра, а черт знает что! Батон быстро раздал карты, и Севка, увидев лишнее движение при раздаче, догадался, что он подтасовал Лангаеву. Но первым, заглянув себе в карты и не дождавшись других, закричал Трухин.

– «Храп», и не меняю!

– А я объявляю «вист», – вкрадчивым голосом ответил Лангаев.

Севка понял, что у того и другого действительно хорошие карты. Это поняли и остальные, пасуя один за другим. «Пусть дерутся и делят банк, – подумал Севка, – а я скажу “пас”». Он поднял свои карты и увидел мелочь – четыре семерки. Он не поверил своим глазам и, когда все подтвердилось, молча положил карты на стол. По условиям игры весь банк был его. Кроме того, Лангаев с Трухиным должны были выставить больше ста рублей. Лангаев недоуменно посмотрел на Севкины карты и холодно проговорил:

– Ты подтасовал!

– Я не прикасался к колоде, – сказал Севка. – Вон они могут подтвердить.

– Подтасовал, подтасовал, я видел! – вслед за ним закричал Трухин. – Кто тебя научил так играть?

«Да вы сами и научили, – поглядев на Трухина, подумал Севка. – Со лба синяки не сходили».

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Великий перелом
Великий перелом

Наш современник, попавший после смерти в тело Михаила Фрунзе, продолжает крутится в 1920-х годах. Пытаясь выжить, удержать власть и, что намного важнее, развернуть Союз на новый, куда более гармоничный и сбалансированный путь.Но не все так просто.Врагов много. И многим из них он – как кость в горле. Причем врагов не только внешних, но и внутренних. Ведь в годы революции с общественного дна поднялось очень много всяких «осадков» и «подонков». И наркому придется с ними столкнуться.Справится ли он? Выживет ли? Сумеет ли переломить крайне губительные тренды Союза? Губительные прежде всего для самих себя. Как, впрочем, и обычно. Ибо, как гласит древняя мудрость, настоящий твой противник всегда скрывается в зеркале…

Гарри Норман Тертлдав , Гарри Тертлдав , Дмитрий Шидловский , Михаил Алексеевич Ланцов

Фантастика / Проза / Альтернативная история / Боевая фантастика / Военная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее / Проза