Почти у самого горизонта на фоне тихо и неотвратимо надвигающейся грозы, точно мамонт, сторожил округу элеватор. Чуть ниже, как телята, сбились в кучу пятиэтажки. Чуть особняком, за тополями, виднелась коричневая крыша школы. Севка глянул в сторону своей улицы. Нет, отсюда, с высоты птичьего полета, Куликово болото выглядело вполне прилично. Там и сям, точно на показ, выставились маленькие игрушечные домики. К ним тонкой строчкой заборов были пришиты карманы огородов. В одном из них он даже разглядел блестящий аквариум тарабыкинских теплиц. За огородами темными прорехами проглядывали крохотные озерки. Отсюда даже ободранный, забросанный мусором боярышник за болотом смотрелся вполне прилично, как ухоженный парк. Чем тебе не Амазония? Но Севка ни за что бы не согласился пригласить туда Машу. Вспомнив ее слова о судьбе, он подумал: возможно, придет время, и уже со своей высоты школьная жизнь будет смотреться по-иному. И Куликово болото, куда бы он ни уехал, будет восприниматься той точкой, вокруг которой будет крутиться вся вселенная.
– Посмотри, а вон наши! – неожиданно воскликнула Маша.
Севка проследил за ее рукой и действительно за протокой увидел белую машину, рядом с нею Левкин мотоцикл. Их тоже заметили, показывая на надвигающуюся грозу, стали махать руками, чтобы побыстрее спускались. Уже у подножия их встретил ветер, он ударил в лицо горячим песком и, ускакав выше, начал заметать на склоне ямки от их следов. Когда они подбежали к шивере, налетел дождь, вода пошла рябью, затем вскипела, пошел шум, точно кто-то наверху в облаках развязал огромный мешок с горохом. Платье на Маше вмиг стало мокрым и липким.
– Давай быстро на ту сторону, – скомандовал Севка. – Не думал, что именно здесь гроза устроит нам засаду.
Когда они добрались до середины протоки, прямо над головой, сверкнув, летучей мышью пролетела черная молния. Следом за ней бабахнул гром. Прикрыв пакетом голову, Маша присела на корточки.
– Маша-растеряша, давай к нам! – выглядывая из машины, кричала Кобелева. – Ваза нас отвезет домой.
Маша вопросительно посмотрела на Севку, но он махнул ей рукой: чего раздумывать, надо скорее бежать к берегу, садиться в машину и ехать. Она так и поступила.
Через несколько секунд Севка остался один на берегу. Он посмотрел на кипящую воду, на низкие облака и сквозь ливень тихонько покатил велосипед в сторону своей Амазонии. Почему-то ему была неприятна Машина радость, когда она увидела одноклассников. Для нее они были своими, а для него, Севки, совсем не нашими. Почему-то он вспомнил, как Ольга Тарабыкина называла Гладковскую инопланетянкой. Что ж, она была недалека от истины. Прилетела из какого-то своего мира, приземлилась у них в классе, побывала у него на острове, взяла пробу и собирается улететь обратно. Говорит, что все здесь, в Барабинском предместье, живут не так. И Тарабыкина говорила то же самое. А кто знает, как надо? Левка знает? Или, быть может, Любовь Ароновна? Вот Ваза, наверное, знает. Вон как все вокруг него крутятся.
С Машей он встретился на другой день в школьном саду сразу же после стычки с Трухиным в спортзале.
Утром Кузя, пообещав заплатить за работу, предложил им с Пыженко напилить дрова для кочегарки. Бревна они пилили до обеда, потом Пыженко куда-то исчез. Разыскивая его, Герасимов зашел в спортзал. Там и произошла стычка с Трухиным из-за мяча. Севка не захотел при всех драться с ним, решил дождаться в школьном саду: обычно там после тренировки Левка играл со своими приятелями в карты. Неожиданно его внимание привлекли странные, похожие на журавлиное курлыканье звуки. Севка решил посмотреть, что за птица приземлилась в школьном саду. Раздвинув кусты, увидел Борьку Пыженко – тот сидел на скамейке и давился слезами. Рядом с ним стояла Маша и что-то тихо говорила ему. Тот дернулся, затем сунул руку в карман, достал мелочь, пересчитал и, поколебавшись немного, шмыгнул в кусты. Севка прислушался: там уже вовсю играли в карты.
Не прошло и минуты, как вновь зашуршали кусты. Распугав воробьев, показался уже не плачущий, а взвизгивающий по-щенячьи Пыженко. Маша начала успокаивать его. Борька вновь стал усиленно тереть глаза. Гладковская вынула руку из кармана и протянула ему пять рублей. Тот молча глянул и отрицательно качнул головой.
– Бери, – быстрым шепотом сказала она, – ты обязательно отыграешься.
Пыженко подумал немного, взял. Гладковская не пошла за ним, а, увидев Севку, направилась к нему.
– Они там все играют на одну руку, – пожаловалась она. – Борьку бабушка в магазин отправила, а он ввязался в эту дурацкую игру. Говорит, надо отдать долг чести. Ввязался и все проиграл. Представляю, что ему дома скажут. И мухлюют вовсю. Особенно этот Лангаев.
– Скорее всего, – вяло согласился Севка, поглядывая на ее заграничные, с фирменным трилистником, спортивные тапочки. – Но, как говорит Тарабыка, цыгана били не за то, что играл, а за то, что отыгрывался.
– А кто такой Тарабыка? – заинтересовалась Гладковская. – Уж не родня ли нашей Оли?