Читаем Болотное гнездо (сборник) полностью

Севка снял ботинки, связал их вместе шнурками, повесил себе на шею, затем, закатав гачи, усадил Машу на раму и покатил велосипед через протоку. Дно было песчаным, и колеса вязли в нем, но он упрямо резал колесом воду. Когда они перешли на другую сторону, Севка неожиданно увидел, что по берегу к шивере на своей «Яве» медленно подъехал Трухин. Он крутил по сторонам головой, и Герасимов догадался, что Левка разыскивает их. Но это совсем не входило в Севкины планы. Впрочем, на его счастье, они уже углубились в прибрежный кустарник, и вновь Левка остался с носом.

Севкино озеро было старицей. Со всех сторон оно было окружено кустарником, и разглядеть его было довольно сложно. Один берег был песчаным, другой порос тростником. Вдоль берега была ровная, метров в шесть, покрытая травой поляна. Севка открыл озеро несколько лет назад, бродя по острову. С тех пор оно стало его берлогой, или логовом. Здесь, в уединении, он скрывался от предместья, болота, зализывал душевные раны. Именно здесь он познал сладкую отраву одиночества. Чаще всего он сидел с удочкой, ловил рыбу, загорал, читал книги и мечтал, когда вырастет большим и, как Робинзон, построит здесь себе убежище. Маша стала первым человеком, кому он решился показать свое любимое место.

– Ой, какая прелесть! – воскликнула Гладковская, оглядываясь по сторонам. – Так вот она какая, твоя Амазония! – Она быстро сбросила с ног тапочки и потрогала ногой воду: – Действительно, парная.

– А на глубине холодная, там ключи бьют, – предупредил Севка. Ему было приятно, что Маше понравилось его место.

Маша несколько секунд молча смотрела на озеро, затем достала из сумки тонкое одеяло, постелила его на траву и начала раздеваться. На ней оказался узенький синий купальник. Севка и раньше видел ее в спортивных трусах и майке, но то было как бы не в счет. Перед ним стояла совсем другая Маша. Да он слышал не раз, что Маша, может быть, самая красивая девчонка у них в классе. Но особенно красивой она показалась ему здесь, на берегу озера. Цвета спелой ржи волосы каким-то удивительным образом сочетались с черными бровями и с нездешними глазами. Выражение их менялось постоянно, спроси – и он не смог бы точно ответить, какого они у нее цвета. В данный момент – синие, но, когда шли по поляне, он мог поклясться, что они зеленые. Оставалось только согласиться с Тарабыкиной, что Маша – инопланетянка. Видимо, его дураковатый и одновременно восхищенный взгляд смутил и Машу. Она улыбнулась ему какой-то далекой и одновременно разрешающей улыбкой, ну, мол, что уставился как баран на новые ворота, затем достала из пакета с тонким черным шнуром и с крохотными наушниками плейер, следом кулек с бутербродами.

– Давай перекусим, – предложила она. – А после можно музыку послушать. Я специально для тебя взяла кассету с Полем Мориа и Джо Дассеном.

– Нет, не хочу, – сказал Севка. – Не успели приехать – и сразу есть.

Он разозлился на себя за то, что не сумел спрятать свой взгляд, за то, что Маша все поняла и, может быть, подумала о нем невесть что.

– А я проголодалась, – извиняясь, проговорила она. – К тому же нас здесь шашлыками угощать не будут.

– Ну, это мы еще посмотрим!

Севка отошел в кусты и достал спрятанную там удочку, покопавшись палкой в засохших коровьих лепехах, наковырял дождевых червей и уселся удить рыбу. Поглядывая на поплавок, Маша присела с Севкой рядом. Через минуту поплавок шевельнулся, и Маша торопливо зашептала:

– Тяни, тяни, видишь, клюет…

Но Севка выждал еще секунду-другую, и когда поплавок нырнул под воду, подсек его. Через пару секунд на берегу лежал крупный, с желтоватым брюхом, карась. Севка передал удочку Маше. Но она торопилась, караси срывались и шлепались в воду.

– Какая я неловкая! – восклицала она. – Мама мне все время говорит, что я раба своего азарта.

Все же она оказалась хоть и азартной, но неплохой ученицей. Севка с улыбкой наблюдал, как она радуется, разглядывая пойманных рыб, делая испуганные глаза, едва карась подавал признаки жизни.

– Ой, они сейчас обязательно упрыгнут в воду! – вскрикивала она. – Почему я не взяла фотоаппарат? Ведь никто не поверит, что я сама поймала столько рыбы.

Севка набрал в кустах хвороста, и пока Маша купалась, развел костер, затем на прутья насадил карасей, воткнул прутья в землю вокруг костра и наклонил к огню. Через несколько минут шкурка у рыбок начала шипеть и обугливаться. Его тревожило одно: время от времени сквозь кусты доносился шум мотоцикла, видимо, Левка не прекращал попыток разыскать их. Он понимал, что если Левка наткнется на них, то вся идиллия для них закончится. Еще хуже, если он приедет с Батоном.

– Мы здесь как Робинзоны, – словно прочитав его мысли, вдруг сказала Маша. – Вернее, ты Робинзон, а я – Пятница. Скажи, а почему ты всегда один и держишься от всех в стороне?

– Я не сторонюсь, – ответил Севка. – Это меня сторонятся. Всем почему-то со мною неинтересно.

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Великий перелом
Великий перелом

Наш современник, попавший после смерти в тело Михаила Фрунзе, продолжает крутится в 1920-х годах. Пытаясь выжить, удержать власть и, что намного важнее, развернуть Союз на новый, куда более гармоничный и сбалансированный путь.Но не все так просто.Врагов много. И многим из них он – как кость в горле. Причем врагов не только внешних, но и внутренних. Ведь в годы революции с общественного дна поднялось очень много всяких «осадков» и «подонков». И наркому придется с ними столкнуться.Справится ли он? Выживет ли? Сумеет ли переломить крайне губительные тренды Союза? Губительные прежде всего для самих себя. Как, впрочем, и обычно. Ибо, как гласит древняя мудрость, настоящий твой противник всегда скрывается в зеркале…

Гарри Норман Тертлдав , Гарри Тертлдав , Дмитрий Шидловский , Михаил Алексеевич Ланцов

Фантастика / Проза / Альтернативная история / Боевая фантастика / Военная проза
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее / Проза