Они проверили всех: Интана, четырёх лет от роду; двухлетнего Ахмеда и Хайрула, шести лет – его могила укрылась в тенистом углу, про который Хусейн вспомнил не сразу. Они даже побывали у Мелати, восьми лет, и у двенадцатилетней Марьям. Последняя, когда они спросили про язык, выразительно закатила глаза и высунула его изо рта, чтобы показать им, после чего исчезла (бросив Цзин: «У тебя дурацкие очки»).
– Ничего не выйдет, – заметила Цзин сердито, поправляя очки на носу. – И мои очки НЕ ДУРАЦКИЕ! – крикнула она вниз, словно призрачная грубиянка могла её слышать.
– Что теперь делать, Розик? – спросила Сурайя тихо.
– Куда же подевалась мудрость веков, а? – Она попыталась рассмеяться, но смех прозвучал вяло, а Розик даже не улыбнулся в ответ.
Цзин позади них продолжала бросать недовольные взгляды туда, где только что была Марьям.
– Да что она вообще понимает, – бормотала она.
– Ты уж её прости, – сказал Хусейн весело. – Марьям всегда не в духе. Видишь ли, её редко навещают. Семья раньше жила здесь, но, когда она умерла, все переехали. Слишком много болезненных воспоминаний и тому подобного. Они приезжают лишь раз в несколько месяцев, или около того. Хотя, когда не живёшь там, где похоронены дорогие тебе люди…
– Именно, – произнесла вдруг Сурайя, и все повернулись к ней. – Мы не обязательно умираем там, где живём, – пояснила она. – Ведьма… моя бабушка… ты говорил, что она часто переезжала, верно? Нам нужно выяснить, где она жила прежде.
– Это, конечно, здорово – но как мы это сделаем? – Цзин показала на продолжающий гудеть телефон. – У нас не так много времени. И уже темнеет.
Настроение у Сурайи совсем упало.
Глава двадцать девятая. Дух
ОНИ СИДЕЛИ на обочине за кладбищем: призрачная фигура Хусейна, рядом Цзин, Сурайя и Розик. Трое из них отбрасывали в слабеющем солнечном свете длинные тонкие тени.
Призрак смущённо прокашлялся:
– Так, эм. Понятия не имею, какую странную загробную охоту вы затеяли, но было очень весело.
– Тебе было весело?! – Цзин рассеянно почесала кожу там, где кончался гипс, и Сурайя толкнула подругу, чтобы та прекратила.
– Ну, знаешь… Ко мне не так часто приходят.
– Почему? – Голос Сурайи был мягким. Розик знал: ей отчаянно не хочется причинять Хусейну боль. За время, проведённое с Сурайей, он точно понял одно: ей невыносимы чужие страдания – даже страдания задир, отравлявших ей жизнь.
Розик видел, как призрак пожал плечами. Он пытался храбриться, но у него ничего не получалось.
– Однажды мои родители перестали приезжать. Прошло уже очень много времени. Наверное, они умерли и теперь захоронены где-то далеко от меня.
Несуществующее сердце Розика ёкнуло. Ему было жаль призрака, тоскующего по семье, с которой он давно разлучился. А ещё жаль себя, хотя он бы ни за что в этом не признался. В каком-то смысле ведьма была семьёй Розика (всё-таки она его создала и долгое время была единственной, кого он знал). Ему бы хотелось, чтобы её судьба волновала его больше, чем было в действительности.
После недолгого молчания Сурайя сказала:
– Знаешь, я вернусь. Повидать тебя. Непременно.
Хусейн улыбнулся:
– Буду очень рад. – Он вздохнул. – Всё было бы не так плохо, если бы я почти совсем не забыл их лица. Я помню детали: запах сигар отца, рисунок его любимого саронга. То, как мама касалась ладонями моего лица. Песни, которые она пела, когда готовила на кухне. Но хоть убей, не помню их лиц. – Он откинул назад прядь призрачных волос. – Вот была бы у меня фотография или что-то вроде.
Фотография. Рисунок.
Девчонка с кривоватыми рисунками и кривобокой улыбкой.
Письма, поначалу умоляющие, а затем вдруг холодные. «Не пиши нам больше».
Розик застыл:
Сурайя посмотрела на него:
– Помнишь что, Розик?
– Что? – Цзин внезапно насторожилась. – Он что-то вспомнил?
– Что?
– Вы тоже ничего не понимаете? – спросила Цзин. – Или я одна такая?
Сурайя передала эту информацию Цзин, и та вытащила телефон, который по-прежнему звонил не переставая.
– Это… несколько сужает поиск, но не сильно. Вы удивитесь, сколько малайских деревень содержат в своём названии «гаджах».