— А, вот вы о чем! — неожиданно оживился Советник. — Ох, клянусь, не стоило вам поднимать эту тему. Но коли уж сами начали – что ж, извольте!.. — Крокодиловый портфельчик мигом оказался вновь у него на коленях, и так же мигом из него были извлечены нужные листки. — Извольте! — повторил Паламед-Заде. — На чьем содержании, вы, кажется, спрашивали? Вот сколько якобы выделило ему на нынешний год ваше министерство. Вроде бы сумма внушает… А вот, полюбуйтесь, сколько Центр получил в действительности! Вам разницу на калькуляторе посчитать или так, в уме прикинете? Уж не знаю, куда вы эту разницу вместе со Снегатыревым дели, растворилась она прямо как в химической реакции. Между прочим, тысяч пять ваших месячных жалований… А вот счета за электроэнергию. Оплачены кем?.. Именно так: Администрацией. И тоже сколько выходит ваших месячных жалований – прикиньте в уме. А вот отдельно – ваши расходы по операции "Рефаим". Совсем не мало, согласен. А на что потрачено? Телеграммы Хусейну рассылали? Коньяк жлухтили? Пьяного в задницу Фездюленку на вертолетах прокатывали?.. Ах, да! Конечно! Хор "Калинка", картина Моне, бюст Вольтера, — понимаю, без этого никак! А кто при этом нес реальные расходы? Можете сами убедиться – в копеечку ваши "Калинки" да Фездюленки Администрации обошлись! — По мере того как он выстреливал это все, сопровождая бумагами, только что весьма грозный генерал на глазах сникал и жух, как кремовый торт под палящим солнцем, а голос Советника тем временем все более наполнялся уверенностью и силой. — Все эти бумаги будут в Генеральной прокуратуре, не сомневайтесь, нынче же, — подытожил он. — Не завидую я вам, mon general, право же, не завидую. А уж ежели заставят возместить, то и не представляю, где вы со Снегатыревым мемуары свои будете кропать. Боюсь, не на Канарах и даже не в Крыму… Короче, поставив в таком ракурсе вопрос – на чьей мы территории? — сами видите, любезный, крайне опрометчиво вы поступили. Ну а, как известно, кто платит – тот и заказывает музыку. И из тех данных, которые я вам привел, со всей очевидностью следует, что музыку в данном случае заказывать уж никак не вам… Кстати, последним указом Центр отныне всецело передается в ведение Администрации, вам, видимо, просто не успели доложить… За сим, я так полагаю, можем раскланяться.
Генерал, совершенно подавленный, ни слова больше не говоря, повернулся было выходить, но Паламед-Заде теперь уже вполне по-хозяйски окликнул его:
— Э, mon general! Если не слишком торопитесь, — а торопиться вам, по-моему, уже некуда, — готов оказать вам одну небольшую услугу.
Тот на полушаге остановился и по всем правилам сделал "кру-гом", как новобранец по оклику сержанта. Взирал вопросительно.
— Поскольку со всеми вопросами государственной важности мы как-нибудь разберемся сами, — продолжал Советник, — то услугу я вам могу оказать только личного характера. Допустим, из уважения к вам. Надеюсь, вы, как все смертные, желали бы узнать наверняка хоть толику своего будущего, не так ли? Сейчас та редкостная минута, когда это возможно. — Он обратился к нам с Лизой: – Сергей Геннадиевич, Елизавета Васильевна, не в службу, а в дружбу… Что бы вы могли сказать о ближайшем будущем этого… г-мм… заслуженного государственного мужа?
Я взглянул на генерала. Было странно: каким-то образом я видел и его, в мундире, со всеми орденами, с восемью золочеными звездами на двух погонах, и одновременно – зияющую на его месте, чуть с запахом пороховой гари черную пустоту, наполнявшую душу тоской и жалостью. И тяжелое весло всплеснуло воду, от которой сейчас до этой пустоты было рукой подать. И снова улыбнулся ангел-Благо своей пугающей улыбкой.
— О, Боже, зачем?.. — проговорила Лиза, и из ее глаза выкатилась слеза.
Советник, все это время зорко наблюдавший за нами, по нашей реакции, кажется, понял даже больше, чем мы.
— Сожалею, mon general, — с неподдельной, пожалуй, грустью сказал он. — Несмотря на все трения между нами, поверьте, искренне сожалею. Видит Бог, этого я вам не желал. Чего угодно – только не этого…
Генерал развернулся теперь уже куда медленнее и, ссутулившись, постарев на глазах, нетвердой походкой молча выбрел в коридор.
После долгой и довольно тяжелой паузы Советник снова обратился к нам:
— Печально, печально… — сказал он. — Но, как говорится, "Nemo contra Deum"
Судя по всему, трусом он, действительно, не был. Его черные глаза смотрели на меня прямо, только зрачки едва заметно сузились и лицо несколько напряглось.