Читаем Донос без срока давности полностью

– Выкорчевать всех бывших кулаков, попов, офицеров и вредителей. Без церемоний объединять в групповые дела по контрреволюционным преступлениям и бандитизму, которые будут представлены на тройку. Десять дней сроку!

«Передача», как местные называли три вагона с паровозом, тащился семьдесят вёрст от Чернышевска до Букачачи почти три часа. На дощатом перроне поселкового вокзальчика Фёдора встречали начальник оперчасти колонии Василий Кожев и помощник оперуполномоченного Фёдор Кочев.

– А мы как раз этим и занимаемся, – хохотнул Кожев, узнав о цели командировки. – Так что давай подключайся. Вот твой тёзка тебя в курс дела и введёт. Но это – потом, а щас… – Кожев плотоядно потёр ладони. – Короче… Едем в штаб!

В штабе колонии, а точнее в кабинете начальника оперчасти, гостя уже ждал хлебосольный стол: исходила паром отварная картошечка, розовело толстыми аппетитными ломтями сало, в большой глиняной миске горбатились солёные огурцы, в другой миске горой возвышалась квашеная капуста, в третьей – солёные рыжики, в четвёртой – грузди по-чёрному. И над всем этим умопомрачительным великолепием витал запах свежеиспечённого подового хлеба.

– Слюни не глотаем – дружно налетаем! – гаркнул главный опер, с лязгом отпёр облезлую дверцу несгораемого шкафа и извлёк из его стального нутра, цепко захватив пальцами обеих рук, четыре водочных поллитровки с засургученными головками. – А? Самый цимес! Казёнка, не какой-то там самопал!

Через пару минут в кабинете появились новые участники застолья, которых Фёдору Макаренко Кожев представил с шутками-прибаутками:

– Вот это Завьялов Лёха – как опер, роет неплохо, а ежель махнёт кулаком, то сделает дураком! Ха-ха-ха! Дворников Шурка, опер-стажёр, у всех дристунов вызывает запор! Гыг-гы-гы! И Гоша Вохмин – такой он один, охотник на зэков с винтовкой, стреляет в очко очень ловко! Штобы шкурку не попортить! Знакомьтесь, братаны, с нашим читинским гостем. Прислали на подмогу, а то мы тут совсем осундуклели, мышей не ловим!

Теперь оглушительно ржали уже все букачачинские. Фёдор кивал головой, вежливо улыбался, пожимал протянутые пятерни. Не сразу понял про Вохмина – оказалось, он командует отделением ВОХР, военизированной охраны лагеря. Обеденное застолье плавно перетекло в ужин, а потом изрядно захмелевшего гостя препроводили в конец штабного коридора, где обнаружилась маленькая заежка на две койки. На одну из них командированного и загрузили.

Утро Фёдор встретил с разламывающейся от боли головой. Он вообще-то спиртным не злоупотреблял, посему даже выпитая «казёнка» сверлила лоб и виски огненным буром. На подоконнике предусмотрительно возвышалась стеклянная литровая банка с мутным рассолом, в котором даже плавали два бурых огурца.

Жадно похлебав рассолу, Фёдор сунулся к стоявшему в углу комнаты умывальнику, щедрыми горстями умылся, пригладил мокрые волосы, провёл ладонью по скулам – желательно было побриться. Подумав, махнул рукой – пока и так сойдёт. Нехотя натянул бриджи, долго возился с пуговками на гимнастёрке, обулся. Уже затягивая ремень, услышал шаги в коридоре, и тут же дверь распахнулась.

– Здорово, тёзка! – На пороге нарисовался Кочев. – О, да ты уже при полном параде! Чудненько. Тогда вперёд – труба зовёт! Малость подкрепимся – и за дело.

В оперском кабинете Фёдора снова встретило основательное угощение. Кочев плеснул было водки, но Фёдор решительно отодвинул стакан:

– Ни к чему это, да ещё с утра.

– Так я ж не выпивки ради – головку поправить. Трещит небось?

– Нормально. Чайку бы покрепче, с молоком.

– Ну это у нас запросто. – Кочев приоткрыл дверь, высунул голову в коридор: – Любаня! Любаня! Тащи чай!

Спустя несколько минут в кабинете возникла розовощёкая улыбчивая деваха не то в платье, не то в халате, поверх которого был повязан видавший виды фартук.

– Наше вам здрасьте! – расплылась в ещё более широкой улыбке, обнажив щербину на месте переднего зуба. В одной руке у неё покачивался объёмистый алюминиевый чайник, из носика которого вырывался пар, в другой – пузатенький заварничек, расписанный красными горохами, а под мышкой Любаня зажала поллитровую банку с жёлтой сметаной. – Угощайтесь на здоровье!

– Иди, Любаня, иди! – проскороговорил Кочев, как только деваха опустила всё принесённое на стол. Недовольно фыркнув, та подалась из кабинета, сверкнув напоследок крепкими полными икрами.

– Хорошо живёте, с поварихой, – сказал Макаренко.

– Какая повариха! Так, на подхвате, из ссыльнопоселенцев. Прибирает в штабе, ну и так, по мелочи, – скривил губы Кочев, – чайку сварить, то да сё…

За чаем Кочев перешёл к делам.

– Намедни мне Балашов ваш звонил – озаботил по самое не могу. Мы тут на днях три сотни дел в суд передали – так, всякая повседневщина: по мелким кражам, за отказ от работы, по другим нарушениям режима. А он мне: дела из суда забрать и переквалифицировать по пятьдесят восьмой! Вот как хочешь, так и делай из лагерных крысюков-бытовиков контру!

– Ну, я не знаю… – недоверчиво протянул Фёдор.

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Дом учителя
Дом учителя

Мирно и спокойно текла жизнь сестер Синельниковых, гостеприимных и приветливых хозяек районного Дома учителя, расположенного на окраине небольшого городка где-то на границе Московской и Смоленской областей. Но вот грянула война, подошла осень 1941 года. Враг рвется к столице нашей Родины — Москве, и городок становится местом ожесточенных осенне-зимних боев 1941–1942 годов.Герои книги — солдаты и командиры Красной Армии, учителя и школьники, партизаны — люди разных возрастов и профессий, сплотившиеся в едином патриотическом порыве. Большое место в романе занимает тема братства трудящихся разных стран в борьбе за будущее человечества.

Георгий Сергеевич Березко , Георгий Сергеевич Берёзко , Наталья Владимировна Нестерова , Наталья Нестерова

Проза / Проза о войне / Советская классическая проза / Современная русская и зарубежная проза / Военная проза / Легкая проза
Салюки
Салюки

Я не знаю, где кончается придуманный сюжет и начинается жизнь. Вопрос этот для меня мучителен. Никогда не сумею на него ответить, но постоянно ищу ответ. Возможно, то и другое одинаково реально, просто кто-то живет внутри чужих навязанных сюжетов, а кто-то выдумывает свои собственные. Повести "Салюки" и "Теория вероятности" написаны по материалам уголовных дел. Имена персонажей изменены. Их поступки реальны. Их чувства, переживания, подробности личной жизни я, конечно, придумала. Документально-приключенческая повесть "Точка невозврата" представляет собой путевые заметки. Когда я писала трилогию "Источник счастья", мне пришлось погрузиться в таинственный мир исторических фальсификаций. Попытка отличить мифы от реальности обернулась фантастическим путешествием во времени. Все приведенные в ней документы подлинные. Тут я ничего не придумала. Я просто изменила угол зрения на общеизвестные события и факты. В сборник также вошли рассказы, эссе и стихи разных лет. Все они обо мне, о моей жизни. Впрочем, за достоверность не ручаюсь, поскольку не знаю, где кончается придуманный сюжет и начинается жизнь.

Полина Дашкова

Современная русская и зарубежная проза