Он по пятам ходил за Переверзевым, он сидел на письменном столе, когда тот работал, и скрипучим голосом поучал, что не нужно разбрасывать вещи, нехорошо говорить неправду, Господь накажет врущих, нужно беречь деньги, они любят счёт, нельзя обижать Флинта, потому, что он любит Сергея и так до бесконечности. Сергей постепенно стал всерьёз подозревать, что этот попугай не что иное, как чья-то неудавшаяся реинкарнация.
Свои естественные птичьи потребности Флинт отправлял исключительно в клетке, любил купаться в ванной под струёй воды, затем сушиться под феном и, вообще, оказался на редкость чистоплотной птицей. Будучи наказанным суточным сидением в запертой и занавешенной клетке за испорченные вещи, быстро усвоил, что грызть без последствий можно только свои игрушки, которые Переверзев с друзьями ему периодически обновляли.
А ещё Флинт обожал смотреть телевизор. При этом он явно испытывал какие-то чувства, переживал, приплясывал, что-то бормотал про себя и время от времени приглашал хозяина разделить с ним это удовольствие.
Прошёл месяц. И уже ни Сергей, ни лучший друг его Алексей Орлов, с его бритой головой и несколько суровой внешностью, в котором трудно было заподозрить наличие нежных чувств, ни вся их обширная компания даже представить не могли, что в доме Переверзева когда-то не было этой приставучей, вечно ворчащей, бело-розовой, как зефир птички по имени Капитан Флинт.
Попугай был не единственным приобретением Сергея на рынке. Года два назад ему впервые улыбнулась удача, когда перебирая металлический хлам, принадлежащий маленькому сгорбленному старичку с бесцветными глазами, в которых застыло полное равнодушие к окружающей действительности, он обнаружил потемневшие, почти черные, карманные часы на длинной цепочке. Они были покрыты каким-то неопрятным липким налётом, но через него на корпусе проступал чрезвычайно тонкий узор. Часы на удивление легко открылись. Белый когда-то циферблат их был в желтых пятнах, но цел, без повреждений. Узорчатые стрелки, цифры – всё имело вполне сносный вид. Сергей осторожно несколько раз повернул нижнюю заводную головку и поднёс их к уху. Часы пошли ровно и звонко. «Видимо вторая головка для боя или мелодий» – подумал он про себя. Не торгуясь, он заплатил какие-то смешные деньги старику и поехал к знакомому часовщику, которому доверял чистить свой золотой «Лонжин», купленный в Женеве.
Борис Маркович, внешне чем-то похожий на уменьшенную копию Эйнштейна в старости, скорбно вздыхая, долго рассматривал часы через лупу, ощупал зачем-то звенья цепочки и вдруг открыл вторую заднюю крышку, не замеченную Сергеем. Там на внутренней девственно чистой стороне оказалась надпись.
– Павел Бурэ – поставщик двора Его Величества, – слегка грассируя, прочитал он, – Милому Алёшеньке в день совершеннолетия. Любящая мама. 9 августа 1898 года.
Борис Маркович всем туловищем повернулся к Сергею:
– Я Вам дам за них две тысячи настоящих американских денег. И, замечу, хотя мог бы этого и не делать, что это очень большие деньги. Как Вам такое предложение?
Сергей улыбнулся:
– Я придерживаюсь того мнения, что деньги, а тем более большие, портят слабую человеческую натуру, и поэтому скажу Вам – нет, безмерно уважаемый мною Борис Маркович.
– Я всегда знал, что Вы таки умный человек, Серёжа, но всё равно жаль: вы меня понимаете. Ну, тогда по делу… Вы уже догадались, но глубоко не в курсе, что Вам повезло: перед нами часы, сработанные в мастерской знаменитого Павла Бурэ. Серебряный корпус, такая же цепочка, золотая внутренняя крышка, золотые головки завода хода часов и боя. Пружина боя, надо полагать, сломана, но это не страшно, заменим. Часы требуют основательной чистки, смазки, регулировки, но в целом – состояние просто великолепное. Работа будет стоить три сотни долларов, для таких часов это совсем не дорого. Вы согласны?
– Разумеется, мне даже кажется, что цена работы несколько занижена.
– Простите, а удовольствие! Во сколько Вы, мой юный друг, оцените удовольствие, которое я получу от этой работы?
Сергей, улыбаясь, развёл руками:
– Не смею перечить и с нетерпением буду ждать окончания Вашей работы.
Через две недели Сергей держал в руках отсвечивающие благородным тусклым блеском часы, мягко отбивающие каждый час и проигрывающие мелодию Моцарта при открытии крышки. Впоследствии, глядя на них и ощущая в руках холодок металла, он часто задумывался о том, как сложилась судьба безвестного Алёшеньки в те суровые годы на переломе эпох. Скорее всего, она была печальной.
Следующим интересным приобретением стала старая Библия, которую Переверзев совершенно случайно обнаружил на дне ящика с книгами, брошенного кем-то после очередного рыночного дня ввиду полной ненадобности. Без обложки, неприглядная внешне книга в целом хорошо сохранилась. Заглавные буквы в начале каждой страницы были цветным и словно нарисованными вручную. Она была богато иллюстрирована гравюрами, переложенными листами тонкой полупрозрачной бумаги. Увидев всё это, Переверзев в который раз удивился отсутствию элементарного любопытства у людей.