— Привет вам, господин Ходжкинс! Пусть счастье и здоровье всегда вам сопутствуют, и да благословит бог вечными радостями всех тех, кто карает злодеев. Я очень сожалею, что великая привилегия, дарованная государем вашему городу, не приносит ему никакой пользы. Лучше было бы, если бы она никогда ему не была дарована, потому что она находится теперь в таком презрении; город пострадал из-за своей собственной скупости, и этот день будет для него вечным упреком, хотя бы уже по одному тому, что неблагоразумная жалость помешала делу правосудия. Подумайте же о том, что нельзя иметь сострадания к ворам и разбойникам. Жалость допустима только по отношению к людям с задатками добродетели, но захваченным волнами нужды и несчастья. Разве вы не дали лишний повод для проявления своей наглости всем негодяям, позволив уйти этим разбойникам? Как сохраните вы в безопасности ваш товар, если вы не будете прибегать к закону, который должен быть вашей защитой? Не думайте, что воры постесняются таскать ваш товар, когда они увидят, что они не подлежат больше смертной казни. У них больше оснований хвалить вашу жалость, чем вашу мудрость. Старайтесь же, пока еще не поздно, предупредить зло, которое вам угрожает. Что касается меня, я так озабочен вашими интересами, что я для защиты их употреблю все дозволенные средства, не столько имея в виду вашу пользу, сколько охрану правосудия. Видя, что вы сами и все другие так слабодушны, что не имеете мужества повесить какого-нибудь вора, я изобрел машину, которая может отрезать головы без человеческой помощи, только бы король дал разрешение ею пользоваться.
Слыша эти слова, Ходжкинс несколько утешился. Он сказал монаху, что если тот может достаточно искусно приводить в действие такого рода машину, он снова бы обратился к королю, чтобы получить право ею пользоваться. Монах клятвенно просил его не сомневаться в его словах. Когда он сделал план своей машины, плотник тотчас же ее построил.
В это время Ходжкинс поспешно отправился ко двору и сказал его величеству, что привилегия, данная городу Галифаксу, не стоит гроша ломаного.
— Почему же? — сказал король.
— Потому что, — сказал Ходжкинс, — мы не можем найти палача, чтобы вешать наших воров. Но если будет угодно вашему величеству, — сказал он, — я знаю одного ловкого монаха, который нам сделает машину, и эта машина будет без помощи рук человеческих отрезать башки всем этим мошенникам.
Король, понимая всю важность этого дела, наконец, удовлетворил его просьбу. С тех пор и по настоящее время, как известно, в Галифаксе всем, захваченным при краже сукна, отрезают голову этой самой машиной.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Управление городом Лондоном находилось тогда в руках байльи; случилось так, что во время одного уличного столкновения двое из помощников байльи были убиты. Они не носили тогда еще имени полисменов, и их должность была так ненавистна и отвратительна для англичан, что никто не хотел взять на себя ее исполнение. Поэтому байльи были готовы принять на службу и платить жалованье первому попавшемуся, кто только бы согласился принять на себя эту должность.
Наконец, двое фламандцев, бежавших в Англию, спасаясь от морского наводнения, затопившего их страну, прослышали про это объявление и явились к байльи с предложением своих услуг в качестве их помощников. Их тотчас же приняли на службу. Особенным приказом им была присвоена двухцветная форма, синяя с красным, состоявшая из куртки, коротких штанов и чулок. По этому костюму их отличали от всех остальных людей.
Шесть месяцев после этого Томас Дув прибыл в Лондон. Его добродушное гостеприимство и прекрасные товарищеские отношения послужили причиной того, что он сильно задержал свои платежи. Благодаря этому он мог быть лишен свободы по заявлению любого из лондонских купцов, должником которого он состоял.
Один из них не поскупился произвести необходимые расходы для того, чтобы задержать его через посредство судебного пристава. Полицейский агент, фламандец, который не имел достаточного опыта в этих делах и знал, что некоторые из его сослуживцев были убиты при попытке задержать должников, дрожал от страха а каком-то закоулке, подстерегая Томаса Дува.
После долгого ожидания он, наконец, его заметил. Он приготовил свою дубинку и, бледный, как полотно, скрепя сердце, пошел к преступнику. Подойдя к нему сзади, он вдруг нанес ему сильный удар дубинкой по черепу со словами: „Я вас арестую“, причем удар был так силен, что Дув упал на землю.