Фашизм пользуется национализмом, чтобы получить признание капитализма, и затем расстраивает и искажает капиталистическую систему, поскольку требования национализма вынуждают его быть социалистическим, – может быть, меньше, чем он обещает поначалу, но определенно больше, чем ему того хотелось бы. Получается, что свойство, которое сначала сближает между собой капитализм и фашизм, – национализм – затем их разводит, поскольку порождает социализм.
Итак, мы всюду сталкиваемся с национализмом, и в фашистском обществе его не больше и не меньше, чем в мире демократическом или коммунистическом.
А там, где есть национализм, есть и милитаризм. Там, где есть милитаризм, есть угроза войны. Следовательно, война угрожает со всех сторон одновременно.
Таким образом, интернационализм – это задача, которая встает всегда и везде, задача, независимая от всех прочих задач, ибо она должна вменяться всем политическим формам, чтобы все их исправлять и контролировать.
В конечном счете мне кажется, что фашистским странам, в которых худо-бедно действует социалистическая закваска, все же проще объяснить, в чем нуждается Европа, чем лицемерным демократам.
Тем более, что мы, возможно, преувеличиваем националистическую и воинственную сторону фашистских революций. Заметьте: теоретически фашистские режимы занимают позицию, за которую я ратую. Они говорят: «Мы не хотим войны, мы не хуже вас видим в ней страшные опасности для Европы и рода человеческого. Но мы не можем отрицать того, что война свойственна человеку и человеческому развитию, в ней перемешаны добро и зло. Та же сила, которая приносит нам необходимые революции, приносит и неизбежные войны. Поэтому мы останемся при оружии. Но, хотя мы не можем сказать, что сделаем все, чтобы избежать войны, мы можем сказать, что сделаем для этого много».
Это ничуть не хуже позиции капиталистических демократий или большевистского фашизма, говорящих: «Мы ненавидим войну, но тем не менее готовимся к ней». Цинизм ничуть не лучше лицемерия.
Но к чему все это приведет на практике? Трудно представить, что фашистские руководители хуже видят возможные последствия крупной войны, чем руководители демократические, по сравнению с которыми первые показали себя в целом гораздо более трезвыми политиками, понимающими действительное положение вещей.
Не будем ограничиваться психологией лидеров, посмотрим, каков дух их учреждений. Как я уже говорил, я считаю, что вездесущий фашизм – это в гораздо большей степени судорога, чем взрыв. Фашизм – это судорога европейского человека, связанная с идеей мужской доблести, угрозу которой он видит в необратимом движении к окончательному миру. Нет уверенности в том, что фашизм действительно хочет войны и способен к войне, особенно к страшной современной войне.
Фашизм, быть может, охотно удовлетворился бы спортом и парадами, упражнениями и танцем. Кто знает, не охватит ли его страх перед последним звеном его тактики? На словах он отождествляет спорт и войну, физическое укрепление человека – так необходимое для борьбы с преступлениями в крупных городах и поддержания в человеке его главнейших способностей – и сохранение старинных военных форм. Но, быть может, внутренне человек уже осознал различие между превращением военного духа в спорт и парады и сохранением военной формы.
Фашизм нуждался в духе войны, чтобы совершить свою революцию, он нуждается в ней, чтобы эту революцию продолжать. Но, возможно, этого ему будет достаточно.
В фашизме Италия и Германия стремятся, быть может, найти формулу, которая будет родственна формуле, уже найденной народами Северной Европы. Эти народы добились равновесия между миром и войной, между спортивной практикой и соблазном войны. Народы Швейцарии, Англии, Скандинавских стран с серьезностью и увлеченностью культивируют в преображенной форме спорта мужские доблести, в этих странах бережно соблюдаются некоторые военные обряды, и тем не менее они, по сути, склонны к пацифизму.
Воспринимая фашистский милитаризм буквально, мы, возможно, добавляем в своем воображении к незначительной опасности опасность наихудшую.
V
ГЕРМАНИЯ
I. ФРАНЦУЗСКОЕ ЕДИНСТВО И НЕМЕЦКОЕ ЕДИНСТВО
Учитель. Сколько государств в Европе?
Ученик. Что такое государство?
Учитель. Речь не об этом. Сколько там государств?
Ученик. В словаре «Larousse» есть маленькие флажки. Есть Швейцария…
Учитель. Продолжайте.
Ученик. Германия… Значит, Швейцария и Германия – это два государства?
Учитель. Да.
Ученик. Это забавно; они непохожи, эти два государства.
Учитель. У каждого из них есть флажок.
Ученик. Да, но… В Германии все говорят по-немецки. В Швейцарии говорят по-немецки, по-французски, на ретро-романском. Это как в Бельгии…
Учитель. Есть разные государства.
Ученик. В чем заключается различие?
Учитель. Они основаны на разных принципах.
Ученик. Я слышал по радио Гитлера. Он кричит, что немецкое государство основано на крови.
Учитель. Гитлер сумасшедший.