Так вот, как раз в ирландских мистериях на человека, достигшего определенной ступени посвящения, налагался совершенно особенный долг. Этот долг состоит в том, что такой посвященный во всех дальнейших земных жизнях должен помогать своим ученикам, не смеет покидать их. Таким образом, если в силу особых кармических закономерностей им доводится снова жить на Земле одновременно с ним, то это означает, что их род кармы должен учитываться им при осуществлении своей собственной кармы. Если бы с той индивидуальностью, которая жила в Викторе Эммануиле, Гарибальди не был связан как его бывший учитель в таинствах мистерий, то Гарибальди, наверное, учредил бы Итальянскую республику. Но за этими абстракциями, за этими принципиальными соображениями стоит живая человеческая жизнь, переходящая от одного земного бытия к другому. За ними стоит этот долг древних посвященных по отношению к их ученикам. Отсюда это противоречие. По тем понятиям, по тем идеям, которые Гарибальди нашел в XIX столетии, он естественно стал республиканцем. Кем же еще он мог тогда стать? Я знал стольких республиканцев, которые были при этом верными слугами какого–нибудь монарха. Теперь это время давно прошло, но когда я был ребенком, собственно, все люди, которые почитали себя разумными, были республиканцами. Они говорили: мы, само собой разумеется, республиканцы, но только не можем говорить об этом открыто. Но внутренне все они были республиканцами. А Гарибальди был, наоборот, таким человеком, который открыто демонстрировал свое республиканство, однако же не провел его в жизнь. И даже все те, кто восхищался Гарибальди, никак не могли понять — почему он не вводит республиканское правление? Почему же? Потому, что он не мог предоставить Виктора Эммануила самому себе и должен был помогать ему, потому что был связан с ним кармически, так, как я только что сказал. Он не мог покинуть Виктора Эммануила, и то, как он поддерживал его, было единственной возможной помощью, какую он мог оказать.
Таким же образом были связаны с Гарибальди Кавур и Мадзини. И Гарибальди мог делать только то, на что были способны также и они. Он мог совершить только то, что происходило бы из совместных действий всех четверых. Гарибальди не мог односторонне следовать своему собственному направлению.
Этот глубоко значительный факт позволяет усмотреть вам, мои дорогие друзья, как много из того, что выступает в жизни, может быть понято, только исходя из оккультного фона земной жизни.
Разве вам не встречались такие люди, которые в определенные моменты своей жизни делали нечто такое, что, собственно, было необъяснимо для вас? Вы от них такого не ожидали, и из их характера это было невозможно объяснить. Если бы они следовали своему собственному характеру, то они, определенно, сделали бы что–то другое. В этом вы можете быть совершенно правы. Но рядом с таким человеком живет еще другой человек, с которым он кармически связан, подобно тому как это было у Гарибальди. Поэтому–то такой человек и делает то, что он сделал. Земная жизнь людей становится полностью объяснима только, исходя из ее оккультного фона. Рассматривая какую–то личность, мы возвращаемся, так сказать, к древнеирландским мистериям. Пусть это покажется парадоксом, но когда взираешь на духовное, то выступающее внешне в земной жизни людей предстает просто как майя.
Бывает так, что часто наблюдаешь какого–либо человека в его обыкновенной жизни, часто с ним встречаешься, а потом, если удается сквозь эту его земную личность прозреть духовную индивидуальность, то он будет крайне удивлен, когда узнает, какие вещи в нем можно распознать. Ибо то, что обнаруживается во внешних проявлениях человеческой личности (особенно в наше время, по причинам, о которых я упомянул), — есть лишь самая незначительная доля того, чем в действительности является данный человек по его прошлым земным жизням. Многие тайны сокрыты в тех вещах, о которых я сейчас вам говорю.
Обратимся к другой личности, краткую характеристику которой я дал вам вчера, — к Лессингу, который в конце своей жизни сам возвестил о повторяемости земных жизней. Прозревая его карму, возвратимся к тому далекому прошлому, когда в Древней Греции еще были в полном расцвете мистерии. Тогда Лессинг был посвященным. Вот почему он при своем воплощении в XVIII веке не мог полностью войти в тело человека нового времени. Между этими двумя воплощениями Лессинга было еще одно, в XIII столетии. Тогда он был членом ордена доминиканцев, выдающимся представителем схоластики, и как раз тогда он приобрел замечательную остроту ума. А в XVIII веке он стал, собственно говоря, первым журналистом Центральной Европы.