Никаких высоких технологий и коров с компьютерами я не заметил, зато видел эксплуатацию детского труда. Хозяин, бывший парашютист-десантник в Алжире, брал для сбора помидоров 13-летних подростков арабского происхождения. Во-первых, нелегально – без выплаты отчислений, во-вторых, ровно за половину минимальной часовой ставки, хотя они делали в час взрослую норму. Перед выплатой денег хозяин любил глумливо объяснять этим детям, какие все арабы мерзкие. Я у него тоже работал, сидел рядом, всё это видел и слышал.
Дома во Франции выглядят как на сказочной картинке там, где туристы гуляют или проезжают. Но французские варианты «деревни Гадюкино» и «города Мухосранска» тоже существуют, поверьте мне. Как и коренные французы со словарным запасом в сто нечленораздельных слов. Есть и совершенно неграмотные, никогда в жизни своей не ходившие в школу вопреки всем французским законам. И подошва на купленных мною красивых сандалиях производства города Монтпелье треснула через пару месяцев, и я уже в Одессе поменял её на турецкую, которая прослужила потом много лет. А если принюхаетесь в закоулках метро и вокзалов, то поймёте, к чему приводит отсутствие достаточного количества общественных туалетов. И автотрассы строятся лишь вследствие лоббирования их автомобильной мафией, а железнодорожная сеть в целом содержится в худшем состоянии и функционирует при меньшей эффективности, чем у нас во времена СССР. А как полиция во французском «правовом государстве» руководствуется «телефонным правом», так это вообще песня!
Единственное, в чём Франция, как и весь Запад, действительно преуспела – экспорт. Политика страны в послевоенные годы строилась на принципе: всё гнать на экспорт, создавая аномально высокий курс валюты, и это породило чудовищные дисбалансы, от которых французское общество страдает сегодня. И это делает принципиально невозможными сравнение с СССР, особенно в валютных пересчётах: кто жил богаче и лучше.
В начале нулевых годов у нас в Одессе поселился на несколько лет некто мсье Леопольд, ранее нештатный корреспондент «Ле Монд», он был потомком древнего аристократического рода и имел средства выше среднестатистических французских. Мы подружились. Он очень любил пофилософствовать на тему, что во Франции жить стало совершенно невозможно, что он оттуда «свалил». И что все, кто могут, тоже бегут. Полное, мол, разложение. Как-то мне это надоело:
И вот теперь, через 14 лет, я снова поехал во Францию, чтобы своими глазами посмотреть, что изменилось за эти годы. Я не воспринимаю эту страну как заграницу, а просто съездил к себе домой. Именно в Париж, где сосредоточились, согласно Леопольду, все французские проблемы.
Первое, что бросилось в глаза,– автомобили стали крупнее и мощнее. Автомобильная мафия знает, похоже, своё дело. Появились жуткие пробки в Париже, которых я в прошлый раз просто не замечал. И машины, которые вопреки правилам дорожного движения, стали нагло парковать прямо на тротуарах.
Зато метро и электрички стали грязнее и с непрерывными объявлениями по громкоговорителям, что на линии где-то аварии и что поезд дальше не пойдёт и выбирайтесь окольными путями. Но разобраться в запутанной и плохо функционирующей системе общественного транспорта не всегда удавалось даже с моим виртуозным знанием языка и журналистским профессионализмом чётко задавать правильные вопросы посторонним людям.
Явно больше стало бомжей, они выглядят более опустившимися и, что очень чувствуется, стали более вонючими. Впрочем, в историческом контексте тут нет ничего нового, чистенькой благостной Франции из детских грёз и туристских проспектов («увидеть Париж и умереть») не существовало никогда. Процитирую французскую классику: